Камчатская тайна Пушкиных…

До сегодняшнего дня считалось, что Александра Сергеевича Пушкина связывала с Камчаткой только книга Степана Петровича Крашенинникова «Описание земли Камчатки» , из которой он черпал сведения для будущей своей литературной задумки, связанной с открытием и покорением полуострова…
Но найдены в архиве новые сенсационные материалы, проливающие свет на происхождение некоторых представителей старшей ветви Пушкиных – Варвары Михайловны Пушкиной в замужестве Гагариной, которая была удочерена Пушкиными и являлась на самом деле дочерью бывшего камчатского ссыльного Гурьева, рожденной внучкой другого камчатского ссыльного – Кузьмы Секерина, с которой Гурьев был в законном браке.

СЕКЕРИНЫ (СЕКИРИНЫ, СИКЕРИНЫ, ГУРЬЕВЫ, ПУШКИНЫ, ГАГАРИНЫ, БУТУРЛИНЫ, ФИЛИМОНОВЫ)

Это очень интересная история.
В 1762 году на Камчатку сослан Семен Сильверстович Гурьев за участие в заговоре против Екатерины, захватившей российский престол в результате дворцового переворота и убийства мужа.
Этот заговор вошел в мировую историю, ее главари приняли «полическую смерть»: «В докладе Сената, одобренном Елизаветой в марте 1753 г., было уточнено, что политическая смерть — это «ежели кто положен будет на плаху или взведен на виселицу, а потом наказан будет кнутом с вырезанием ноздрей, или хотя и без всякого наказания, токмо вечной ссылке». Простым же наказанием признавалось кнутование, вырывание ноздрей, но без объявления помилования. К политической смерти как виду наказания близко шельмование, хотя это и не одно и то же; в приговоре Сената 1762 г. о казни Гурьевых и Хрущова сказано: учинить им «политическую смерть, то есть положить на плаху и потом, не чиня экзекуции, послать в вечную каторжную работу». Однако перед этим двоих из них — Петра Хрущова и Семена Гурьева — на Красной площади публично «по силе Воинского артикула ошелмовать». Казнь шельмованием, появившаяся при Петре I, так же как и политическая смерть, непосредственно не вела к физической гибели человека, а представляла собой сложный позорящий преступника ритуал, о чем подробно будет сказано ниже. Тем самым его «бесчестили» или «шельмовали», исключая из числа честных людей (шельма — плут, обманщик, негодяй, пройдоха). В указе Петра 11714 г. об этом говорится: «Шел[ь]мован и из числа добрых людей извержен». Авторы указа 1762 г. о казни Гурьевых и Хрущова под шельмованием понимали то же самое: «Исключить их из числа благородных и честных людей» Последствия шельмования указаны в Генеральном регламенте. Шельмованный исключался из общества, изгонялся из своей социальной группы, дома, семьи, он терял службу, чины, не мог выступать свидетелем, его челобитные о грабежах и побоях в судах не принимались. Такого человека запрещали под страхом наказания принимать в гости или навещать его — «единым словом, таковый весмалишен общества добрых людей».
Слово «шельм» (или «шельма») считалось, как слово «изменник», позорящим человека, и называть им, даже в шутку, честных людей означало нанести им оскорбление. Шельмованный терял даже сюю фамилию. В приговоре 1768 г. о Салтычихе сказано: «Лишить ее дворянскаго названия и запретить во всей нашей империи, чтоб она ни от кого никогда, ни в судебных местах, и ни по каким делам впредь так как и ныне в сем нашем указе именована не была названием рода ни отца своего, ни мужа». После подобного приговора среди узников Соловков в 1772 г. появился «бывший Пушкин». Это — дворянин Сергей Пушкин, приговоренный к заключению и шельмованный По указу 25 октября 1772 г. В списке 1775 г. о людях, которым было запрещено въезжать в столицы, отмечены ранее шельмованные «бывшие Семен, Иван, Петр Гурьевы» ((Анисимов Е. В.. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке).


Через десять лет Семен Сильверстович был прощен: «В 1772 ом году по дошедшему Ея императорского высочество сведению об открывшемся в Большерецке от ссыльного туда злодея Бейпоска (Августа Морица Беньевского – С.В.) бунте найдено, что из вышеозначенных преступников Семен Гурьев не только в то мерзкое согласие не вступил, но и оставался при своем жребии, даже до того, что тем злодеем и его сообщником был принуждаем к тому побоями; но таковой сего Гурьева поступок подвигнул Ея императорское высочество к человеколюбивейшему и матерьнему к нему милосердию, а равно и к его братьям (участникам этого же заговора – С.В.), кои также жребий свой носили с кротостью и повиновением чего ради высочайше указать соизволила, отттуда их освободить и жить им первому в деревне братьев его, а последним в собственных своих, поелику они дворянского достоинства лишены не были». Указ был подписан в декабре 1772 года.
Дворянского достоинства из всех братьев лишен был только Семен Сильверстович, поселенный в деревнях братьев в Серпуховском уезде Московской губернии, о котором впоследствии сообщал отставной гвардии майор Александр Григорьевич Гурьев следующее: Семен Гурьев женился в Камчатке на дочери Ивана Секирина – рожденного от сосланного Козьмы Секирина. Одна дочь рождена на Камчатке, другая – в Серпуховском уезде. Разница в возрасте у детей 2 года.
Вскоре мать и отец умерли, оставив дочерей-сироток на руках сестры Семена Сильверстовича – Матрены Гурьевой.
Следующее важное событие в судьбе серпуховских «камчадалок» происходит в конце 1780-х – начале 1790-х годов.
В Российском государственном архиве древних актов (РГАДА) хранится «Дело о Семене, Иване и Петре Гурьевых, Петре и Алексее Хрущевых, имевших намерение лишить престола Императрицу Екатерину II», из которого мы и почерпнули все эти сведения (ф.6, ед. хр. 396).
Так вот на листе 77 мы обнаружили интересную запись, которой в свое время не придали особого значения, а сообщалось в ней о том, что в уважение службы генерал-майора князя Сергея Волконского, которую он заплатил кровью, лишась жизни при штурме Очакова, снизошла императрица Екатерина II к просьбе родной сестры его жены Матрены Гурьевой (сестра бывшая Пушкина Наталья) «жалует дочерям сей Варваре и Катерине дворянство и разрешает именовться фамилией Пушкиных».
Запись не очень внятная, но со временем, когда мы узнали имя сестры Семена Сильверстовича Матрены Гурьевой, кое-что (но не все!) прояснилось: по просьбе родной сестры генерала Сергея Абрамовича Волконского – Натальи Абрамовны (в замужестве Пушкиной) дочерям Гурьевой (то есть родным племянницам Матрены – Варваре и Катерине) императрица жалует дворянства и фамилию Пушкиных.
Сергей Абрамович Волконский погиб в 1788 году. Указ Ея императорского высочества, которым «повелено детям помянутого Гурьева 2-м дочерям пользоваться правом дворянства отца», датирован 2-м сентября 1793 года.
Как нам известно сегодня, у супругов Пушкиных – Михаила Алексеевича и Натальи Абрамовной (Волконской в девичестве), действительно, было, помимо сына Алексея, рожденного в 1771 году, две дочери, которых звали Варварой и Катериной.
Знаем мы и то, что Михаил Алексеевич Пушкин был вместе со своим братом Сергеем лишен дворянства и фамилии (именовться ему теперь до самой смерти следовало Бывший Пушкин или Непушкин) и сослан в 1772 году в Тобольск, где он и умер 5 февраля 1793 года. Вместе с мужем последовала в ссылку и Наталья Абрамовна и только после смерти Михаила Алексеевича она вернулась в Москву. По сообщению тобольского историка В. Сафронова вместе с Непушкиным в Тобольске проживали и его дочери – Варвара и Катерина, сведения о которых он почерпнул, как сообщил мне в личной переписке, из исповедальных росписей. Метрических записей о рождении в Тобольске Варвары и Катерины он не видел. Не видели их и мы, а потому и не имеем пока достоверных данных о годах рождения дочерей Варвары (сообщается о 1774, 1776 и 1779 годах рождения) и Екатерины (предполагают, начиная с 1770-го…) Пушкиных.
Екатерина Михайловна Пушкина умерла девицей в 1812 году и похоронена на Донском кладбище в Москве (рядом находится и могила Натальи Абрамовны).
Известен день рождения Варвары Михайловны -- 12 мая. Как и день ее свадьбы с князем Сергеем Ивановичем Гагариным -- 29 апреля 1812 года. От этого брака у супругов Гагариных был сын – Иван Сергеевич (умер бездетным) и дочь – Мария Сергеевна (родилась 25 июня 1815 года), в замужестве за Сергеем Петровичем Бутурлиным, у них было четверо детей.
Портрет Марии Сергеевны Бутурлиной, изумительной красоты, хранится в Ульяновском художественном музее:

Портрет из ушедшего века
В 1840-1850-х годах в России работала английская художница Христина Робертсон, чьи виртуозные эффектные работы высоко ценились при дворе Николая I. Образцом её живописи стал «Портрет М.С. Бутурлиной (урождённой Гагариной)», который находился до 1928 года в Третьяковской галерее, а потом оказался сначала в областном краеведческом музее Воронежа (где и хранится, по сообщению О.И. Филимонова, оригинал – С.В.) и, наконец, в Ульяновском областном музее изобразительных искусств.
В 2002 году в Ульяновске проводилась I Всероссийская научно-практическая конференция, посвящённая памяти потомка Бутурлиной-Гагариной – С.А. Бутурлина, известного учёного-орнитолога, доктора биологических наук. В его честь в Ульяновском областном краеведческом музее были устроены юбилейные торжества, и областной художественный музей выставил в эти праздничные дни портреты представителей рода Бутурлиных и Гагариных первой половины XIX века.
Выставлен был и портрет М.С. Бутурлиной, он вызвал особый интерес, ибо в наш скоростной век с его безумным стремлением к обезличиванию фактически невозможно встретить подобное лицо, как нельзя ощутить атмосферу старинного дворянского бала, увидеть свет живого огня от сотен канделябров, освещающих бальный зал, и тени танцующих пар.
Захотелось узнать, какую жизнь прожила эта благородная, умная красавица, кого любила и кем была любима, какое потомство оставила, покинув этот мир.
Княжна Мария Сергеевна Гагарина родилась 25 июня 1815 года в усадьбе Ясенево под Москвой, была дочерью действительного тайного советника, сенатора и члена Государственного Совета князя Сергея Ивановича Гагарина и кавалерственной дамы Варвары Михайловны Пушкиной (1779–1854). Дедом Бутурлиной был отставной флота капитан II ранга князь Иван Сергеевич Гагарин (1754–1810) – известный масонский деятель и переводчик масонских сочинений, а бабушкой – княжна Мария Алексеевна Волконская (1753–1804). Их дом в Москве был местом, где часто собирались известные литераторы и общественные деятели, например, Н.М. Карамзин, И.И. Дмитриев, И.П. Тургенев. Дедом Марии Сергеевны по материнской линии был Михаил Алексеевич Пушкин (1749–1793), чей ум особо отмечает в своих мемуарах сподвижница Екатерины II княгиня Е.Р. Дашкова. Однако в 1772 году он был обвинён в намерении делать фальшивые ассигнации и сослан в Сибирь, причём было повелено именовать его впредь «не Пушкиным, а бывшим Пушкиным». Его женой была княжна Наталия Абрамовна Волконская (1746–1819), которая разделила изгнание мужа, уехав за ним в Тобольск, и только после его смерти вернулась в Москву. Об этом рассказал А.С. Бутурлин в докладе на заседании Московского историко-родословного общества (17 мая 1995). Он же упомянул, что в московском доме Наталии Абрамовны было многолюдно, несмотря на сложный характер и злоречие хозяйки, «в частности, у неё постоянно бывали Василий и Сергей Львовичи Пушкины».
А.С. Бутурлин сообщил сведения и о более старшем поколении прямых предков М.С. Бутурлиной: её прадедом был князь Сергей Васильевич Гагарин (1713–1782), шталмейстер, присутствовавший в Сенате. «Как многие Гагарины был любителем сельского хозяйства и садоводства, состоял членом Вольно-экономического общества. …Екатерина II поручила ему как хорошему сельскому хозяину надзор за своими замосковскими имениями». Он был женат на графине Прасковье Павловне Ягужинской (17?–1775), дочери любимого сподвижника Петра I.
Другим прадедом М.С. Бутурлиной был князь Алексей Никитич Волконский, генерал-майор, умерший в 1781 году. Его женой была Маргарита Родионовна Кошелева (1790), дочь генерал-поручика.
Прадед Марии Сергеевны по материнской линии – Алексей Михайлович Пушкин, тайный советник, посланник Дании и Швеции, губернатор Архангельский и Воронежский. Он был женат на Марии Михайловне Салтыковой (1710–1785), дочери президента вотчинной коллегии.
Родителями Наталии Абрамовны Пушкиной были князь Абрам Михайлович Волконский – отставной майор и Евдокия Михайловна Самарина – дочь сенатора.
Мария Сергеевна Бутурлина стала супругой Сергея Петровича Бутурлина (1803–1873), представителя старинного русского рода, ведущего своё происхождение от легендарного серба Радши, приехавшего в Киевскую Русь в середине XII века. В статье «Дворяне Бутурлины» А.С. Бутурлин отмечает, что «первое историческое лицо среди потомков Радши – его правнук Гаврила Алексеевич – герой Невской битвы и, позже, боярин Александра Невского. Одним из правнуков Гаврилы Алексеевича был Иван Андреевич Бутурля – родоначальник Бутурлиных (конец XIV–нач. XV вв.)».
По мнению академика С.Б. Веселовского, Бутурлины – самая долговечная и плодовитая боярская фамилия. А.С. Бутурлин указывает, что «дворяне Бутурлины записаны в родословные книги Московской, Петербургской, Владимирской, Нижегородской, Ярославской, Рязанской. Новгородской, Симбирской и Минской губерний».
Сергей Петрович Бутурлин относился к 21-му поколению от Радши. Военную службу он начал в 20-е годы XIX века юнкером Кавалергардского полка. В 1824 году, на заре военной карьеры Бутурлина, О.А. Кипренский, работавший в этом году над парадным портретом тоже молодого кавалергарда Д.Н. Шереметева, создал великолепный карандашный портрет Сергея Петровича. Художник точно передал красоту правильных черт его лица, отразил гордость и изящество элегантного офицера. Приняв участие почти во всех военных кампаниях российской армии XIX века и в работе дипломатических миссий, он завершил свою службу в сражениях Крымской войны. В числе его наград были и российские и иностранные ордена. А.С. Бутурлин сообщает, что «умер Сергей Петрович в должности члена Военного совета в чине генерала от инфантерии».
Описание семейной жизни Марии Сергеевны и Сергея Петровича, на наш взгляд, может заменить следующее замечание А.С. Бутурлина: «Отмечу, что М.С. относилась к женщинам, для которых не существовало вопроса: бывает ли любовь с первого взгляда? Её внучка Любовь Дмитриевна рассказывала мне, что когда она с двоюродными сёстрами обратилась с этим вопросом к бабушке, М.С. ответила: «Вот я увидела вашего деда и влюбилась сразу на всю жизнь».
Глубокие родственные чувства связывали Марию Сергеевну и её брата князя Ивана Сергеевича Гагарина (1814–1882), дипломата, видного деятеля российского католицизма. Брат и сестра серьёзно интересовались религиозными и духовными вопросами. Увлечение Ивана Сергеевича религией и философией, особенно работами апологета католической веры графа Жозефа де Местра, стало причиной отхода от веры предков.
Осенью 1836 года состоялось знакомство Ивана Сергеевича с П.Я. Чаадаевым, который фактически стал его учителем. Как и Чаадаев, Гагарин был убеждён, что Россия должна стать католической. В 1842 году в парижской часовне «ревностной папистки» С.П. Свечиной католический пресвитер тайно присоединил его к католичеству. В этом же году Иван Сергеевич Гагарин последний раз был в России, а в 1843-м поступил в новициат французского иезуитского монастыря Сент-Ашель. Через несколько лет он стал священником-иезуитом. В это время переход православных подданных империи в католицизм считался почти государственной изменой. А.С. Бутурлин сообщает: «На самом деле Гагарин и юридически, и фактически действительно лишился своего состояния. В августе 1845 года муж сестры Гагарина С.Л. Бутурлин обратился к Николаю I с прошением воспрепятствовать «переводу огромного русского капитала за границу, в руки французских иезуитов». В результате Гагарин был лишён наследственных прав, и после смерти отца всё состояние перешло к его сестре». Наследство Марии Сергеевны было огромным: 5000 душ крепостных, 30000 десятин земли, дома в Москве и Петербурге. Она не оставила брата без средств и после смерти отца в 1862 году оказывала ему щедрую материальную поддержку.
Эти средства, скорее всего, Гагарин использовал в просветительских целях: он был основателем Славянской библиотеки в Париже, первым издателем произведений Чаадаева.
Видимо, особо тяжело переживала Мария Сергеевна, столь горячо любившая своего брата, версию о виновности Ивана Сергеевича в трагических событиях последних месяцев жизни А.С. Пушкина. В светском обществе возник слух, что князь Гагарин (вместе с князем Долгоруковым) причастен к анонимному пасквилю или «диплому рогоносцев», заставившему поэта решиться на убийственную дуэль. В семействе Бутурлиных не верили этому ужасному подозрению.
Не приняли этой версии писатели-славянофилы: Н. Лесков опубликовал статью «Иезуит Гагарин в деле Пушкина», где отрицалось его участие в гнусном заговоре против поэта.
Иван Сергеевич Гагарин был умным, нравственным человеком, искренне любящим Россию. Его абсолютный идеализм доказывает «Дневник», который князь вёл в течение 1834 года.
Идеализм такого порядка исключает столь постыдное интриганство. К тому же, как никто другой, Иван Сергеевич преклонялся перед поэтическим даром. В истории русской литературы он считается первооткрывателем поэзии Ф.И. Тютчева, с которым он познакомился в Мюнхене в начале 1830-х годов. Благодаря Гагарину 24 стихотворения Тютчева были напечатаны Пушкиным в третьем и четвёртом томах «Современника».
В браке Марии Сергеевны и Сергея Петровича Бутурлиных родилось 22 поколение этого славного рода: Сергей Сергеевич (1842–1920), как и отец, избравший военную службу и дослужившийся до генеральского чина; Варвара Сергеевна (1844–1848), умершая во младенчестве; Александр Сергеевич (1845–1916), ставший революционером-народником, учёным и знатоком древних языков; Мария Сергеевна (1848–1915), вышедшая замуж за графа А.Л. Салтыкова; Дмитрий Сергеевич (1850–1920), генерал, участник войны с турками (1877–1878), в отставке – уездный земский гласный и мировой судья.
Самая необычная судьба оказалась у Александра Сергеевича, который с раннего возраста находился под влиянием матери, интересуясь естественными и религиозными вопросами. Но, попав в среду Московского университета, видимо, испытал антирелигиозное воздействие и был даже исключён из числа студентов, арестован и выслан в Ярославскую губернию. Впоследствии, уже в возрасте 53 лет, он окончил медицинский факультет университета, а в 1872 году уехал в Швейцарию. Там он вступил в кружок П.Л. Лаврова, принимал участие в издании журнала «Вперёд», помогая личными средствами. Но в них он был весьма ограничен, так как, по словам лавриста Я.Г. Кулябко-Корецкого, «его богатая мать, «чтобы не кормить «нигилистов», выдавала ему на руки строго потребное на квартиру, стол и прочие потребности, так что Александр Сергеевич лишь с трудом выделял некоторые свои сбережения на революцию и специально на «Вперёд»». Такое суровое решение ограничить сына в средствах, конечно, было продиктовано горячей любовью Марии Сергеевны к сыну, которого ей хотелось как-то осадить от бездуховной идеологии революционеров. В это же время она материально поддерживала брата-изгоя, считая, что их семейные средства идут на благие цели.
Вернувшись в Москву, Александр Сергеевич стал членом ещё одного кружка, созданного В.И. Танеевым. Кружок занимался политическими и естественно-научными проблемами.
В итоге Александр Сергеевич был обвинён в политической неблагонадёжности и сослан на пять лет в Западную Сибирь. Ему разрешили завершить ссылку в Симбирске – скорее всего, не без участия матери, где было её симбирское имение. После ссылки он вернулся в Москву и постепенно отошёл от революционной деятельности, хоть и остался до конца дней противником монархии. Тесные дружеские отношения связывали Бутурлина со Львом Толстым. Между ними было личное общение и переписка. В целом не разделяя религиозно-нравственных исканий великого писателя, он как знаток древних языков много помогал ему в изучении евангельских текстов.
Его потомок А.С. Бутурлин сообщает, что «последние десять лет жизни А.С. болел и поддерживал отношения лишь с немногими ближайшими друзьями: В.И. Танеевым и К.А. Тимирязевым.
Как и мать, он был похоронен в Симоновом монастыре. С Александром Сергеевичем непосредственно связана история драгоценной священной реликвии Бутурлиных – золотого креста-мощевика, помещённого в серебряный ковчег со створками. На перекладинах креста есть резные надписи о мощах (мощи Св. Афанасия Александрийского, мощи Св. Саввы Сторожевского, мощи Св. Варвары, мощи Св. Князя Владимира Киевского, мощи Св. Гурия Казанского, мощи младенцев, загубленных Иродом). Искусствовед Т.В. Николаева указывает, что надписи разновременные и сделаны разными почерками. Она считает, что самая древняя надпись сделана около XVI века, что совпадает со временем изготовления креста. До сегодняшнего дня дошла написанная рукой сына Александра Сергеевича Сергея, отца современного владельца этой реликвии, записка следующего содержания: «Складень этотъ с крестомъ достался мне отъ моего отца, Александра Сергеевича Бутурлина, род. 1845, +1916, – ему от матери Марии Сергеевны Бутурлиной, род. 1815, +1902, – ей отъ ея отца, кн. Сергея Ивановича Гагарина, – и ему отъ его матери кнг. рождённой кн. Волконской. …1917 марта 20-го. С.А. Бутурлинъ». Характерен жест передачи семейного креста матери сыну, который, видимо, более всех из её детей нуждался в святыне.
Потомство Марии Сергеевны и Сергея Петровича Бутурлиных разрослось, и сейчас родились уже представители 26 поколения этого древнего рода. Фактически у всех Бутурлиных XX–XXI веков нет рядовых биографий, но самая известная – у сына Александра Сергеевича Сергея Александровича (1872–1938), того самого учёного-орнитолога, в честь которого состоялась в 2002 году I Всероссийская конференция. Достаточно сказать, что он был открывателем родины удивительной северной птицы – розовой чайки, о чём писала мировая пресса.
В Ульяновске помнят Бутурлиных: их именем названа одна из улиц, а 20 сентября 2002 года на доме № 44 по ул. Гончарова открыта мемориальная доска, свидетельствующая, что здесь проживали А.С. и С.А. Бутурлины.
Прекрасные очертания Марии Сергеевны Бутурлиной не исчезли во времени благодаря портрету, но, главное, он сохранил её личную тайну.
Ирина Васильева
www.monomax.sis.net.ru/main/view/article/834

(продолжение следует)

Одним из потомков этого рода является Олег Игоревич Филимонов, летописец рода, автор очерка, посвященного памяти своей мамы

Памяти мамы




В городе Печоры Псковской области 8 декабря 2009 года в 23 часа 15 минут умерла Ольга Леонидовна Филимонова (ур. Истомина), наша мама.
Мама родилась 15 февраля (ст. стиля) 1917 года в городе Чернигове, где её отец, статский советник Леонид Владимирович Истомин, служил прокурором окружного суда. Матерью её была Варвара Александровна Истомина (ур. Бутурлина). Мама была четвертым ребёнком в семье. Старшим был Володя 1909 года рождения, потом шли Варенька 1911 года, Ирина 1913.


Варвара Александровна (ур. Бутурлина) и Леонид Владимирович Истомины

Крестной матерью мамы была её родная тётушка княгиня Наталья Владимировна Урусова (ур. Истомина), (известна книга «Воспоминания княгини Н.В. Урусовой «Материнский плач Святой Руси»), крестным отцом, к сожалению, теперь уже никому из нас не известный, но, наверное, близкий тогда Истоминым человек, «потомственный дворянин Николай Николаевич Гравс», как записано в метрической книге.
Мама любила рассказывать, что незадолго до её рождения семья получила богатое наследство, и бабушка Варя патетически произнесла, когда мама появилась на свет:
- Этот ребёнок никогда не будет знать счета деньгам.
К сожалению, она оказалась никудышным пророком. Всю жизнь мама если и не знала счета деньгам, то только потому, что считать было, практически, нечего. Да и у самой бабушки Вари всю оставшуюся жизнь с деньгами был, как теперь принято говорить, напряг.
Менее чем через две недели после рождения мамы произошла февральская революция. Монархия в России пала. Начались гонения на «царских сатрапов», в число которых попали и прокуроры.
Вообще-то, Леонид Владимирович принципиально не участвовал в политических процессах, потому что его тесть, Александр Сергеевич Бутурлин, был народником с некоторым марксистским уклоном и даже арестовывался за это и ссылался. Это при том, что два брата Александра Сергеевича, старший Сергей Сергеевич и младший, Дмитрий Сергеевич, были офицерами и впоследствии дослужились до очень высоких званий – генерал от инфантерии.


Мамин дед Александр Сергеевич Бутурлин с дочерью Варей
(Варварой Александровной, будущей матерью мамы)
Александр Сергеевич окончил физико-математический факультет Московского университета и сразу же поступил на медицинский факультет, но был исключен из Университета и арестован за участие в забастовке студентов МГУ.
Медицинский факультет ему удалось закончить, когда ему было 53 года. Сергей Львович Толстой в своих мемуарах писал, что седой и импозантный Александр Сергеевич своеобразно смотрелся в студенческой форме.
Бабушка Варя любила рассказывать, что когда арестовали Александра Сергеевича, в полк, где служили его братья, пришёл запрос. Спрашивали, с кем Бутурлины общаются, куда ходят и что читают. Ответ из полка был следующий: общаются только с товарищами по полку и дамами облегчённого поведения, ходят только в офицерское собрание и рестораны, а читать, вообще ничего не читают. И вывод: вполне благонадёжные офицеры.


Мария Сергеевна Бутурлина с детьми.
Слева направо: Мария Сергеевна (дочь, в последствие в замужестве Салтыкова),
Дмитрий Сергеевич, Александр Сергеевич, Мария Сергеевна (мать), Сергей Сергеевич

Генералом от инфантерии был и отец Александра Сергеевича – Сергей Петрович Бутурлин. Мать - была урождённая княжна Гагарина. Семья Бутурлиных принадлежала к высшим слоям общества.
Александр Сергеевич же, как мы видим, пошёл своим путём.

Опасаясь, что революционные массы не станут вникать в такие мелочи, как выяснение, какие процессы вёл, а каких не вёл прокурор Л.В. Истомин, семья спешно покинула Чернигов и переехала в Москву, где и у Истоминых, и у Бутурлиных проживали многочисленные родственники. Причём, следы прежнего пребывания в Чернигове заметались так тщательно, что маме позже даже выправили новое свидетельство о рождении, согласно которому она родилась уже в Ленинграде.
В Москве поселились в доме № 2 по Крестовоздвиженскому переулку, в квартире № 33. Дом этот тогда ещё принадлежал Сергею Сергеевичу Бутурлину, дяде бабушки Вари. В этом же доме жил и популярный в Москве архиепископ, позже митрополит, Трифон (кн. Туркестанов). Он был родным братом жены Сергея Сергеевича – Екатерины Петровны (ур. кж. Туркестановой). А позже за его племянника вышла замуж мамина двоюродная сестра Наталья Дмитриевна Истомина.
Так называемая, «великая октябрьская социалистическая революция» оптимизма Истоминым не прибавила. В стране воцарились разруха, хаос и голод.
Если крестьяне, несмотря на грабительский продналог, как-то ещё жили, рабочие частично вернулись в деревни, откуда они в своё время уехали в поисках лучшей доли, а оставшиеся в городе перебивались, изготовляя и торгуя всякими поделками, растаскивая и продавая фабричное оборудование, то, так называемые, «буржуи» были поставлены на грань вымирания.
Проводимые экономическими отделами ЧК обыски у «бывших» заканчивались конфискацией всего ценного, обнаруженного в доме. Причём, конфискация была не только в пользу «государства рабочих и крестьян». Порой, кое-что шло напрямую в карманы чекистов. Как-то мой троюродный брат Саша Истомин рассказал, что он слышал от своей бабушки гр. Елены Петровны Гудович (ур. гр. Шереметевой). Во время одного из обысков, когда все найденные драгоценности чекисты складывали на стол, Елена Петровна увидела, как один из чекистов взял лежавшие на столе золотые часы, и сунул себе в карман. Поймав её удивлённый взгляд, чекист произнёс:
- Вы же сами называете нас грабителями, так что ж вы ещё и удивляетесь.
То, что удавалось скрыть от сотрудников «карающего меча революции», приходилось обменивать на продукты, чтобы как-то выжить. Советское правительство «буржуев», да и вообще, большую часть населения России, продовольствием не снабжало. Тогда-то и появились «мешочники». Это, примерно, то же, что и «челноки» 90-х годов прошлого века. Только если наши челноки покупали за доллары и везли в Россию дешёвый ширпотреб из Китая, Турции, Польши и другого «зарубежья», «мешочники» ехали на юг России и на Украину и там, на одежду, посуду и драгоценности выменивали продукты и везли их в промышленные области и большие города. Одни втридорога продавали потом эти продукты на местных рынках, другие кормили ими свои семьи.
Поезда ходили безо всякого расписания, вагоны были переполнены. Места в вагонах брали штурмом. Некоторым приходилось ехать на крышах. Благо, электровозов тогда не было, контактные провода на железной дороге отсутствовали.
Обирали мешочников заградительные отряды ЧК, грабили их и простые бандиты. У последних в ходу был и такой способ. За столб или толстое дерево привязывалась длинная верёвка, на конце которой был мощный острый крюк. Когда шёл поезд, крюк бросали в окно. Он разбивал стекло, влетал внутрь вагона и цеплялся за какую-нибудь вещь, которую вырывало наружу. Говорят, что «специалисты» бросали такие крюки очень прицельно.
И все же десятки тысяч людей в зной и мороз всеми правдами и неправдами, с мандатами и без оных, ехали на юг с «барахлом» и возвращались потом на север с продуктами. Я где-то читал, что именно мешочники в 1918 – 1920 годах спасли население больших городов Центральной России от голодной смерти. Пришлось стать мешочником и бывшему статскому советнику Леониду Владимировичу Истомину. Он и кормил семью в эти трудные годы, хотя жили все равно голодно.
В те годы ходил такой анекдот:
Группа чекистов окружила на вокзале прибывший поезд. У всех проверяют документы, у мешочников, не имеющих документов, отбирают продукты. Доходит очередь до одного из них. Он протягивает солдату первую попавшуюся в кармане бумагу. Тот разворачивает ее и по слогам читает:
Анали́з Мо́чи (с ударением на «и» в первом слове и на «о» во втором).
-Ты что, из итальянцев будешь?
-Да.
Читает дальше:
Сахара нет, белков нет.
-Мука есть?
-Нету.
-Проходи.
В поездках не обходилось и без приключений. Мама рассказывала нам о них, помню только два эпизода. Один раз дедушка ехал в переполненном вагоне. На третьей полке лежал священник. Дедушка разговаривал с ним. Вдруг в окно, разбив стекло, влетел стальной крюк, привязанный к верёвке, и зацепил священника. В мгновенье ока его выбросило через окно. Таким способом промышляли живущие около железной дороги, на третьих полках обычно лежали вещи.
В другой раз, дедушка возвращался в Москву на крыше вагона. Около него лежал мешок с продуктами, а сам он сидел на ведре вишнёвого варенья, которое ему удалось выменять. Незаметно он заснул, а когда проснулся, мешка не было, его украли. Так он и пришёл домой с ведром вишнёвого варенья, которое им и пришлось есть утром, днём и вечером. Потом варенье кончилось, и дедушка снова поехал за продуктами. Но жили, мама говорила, очень голодно.
В январе 1920 года накануне дня своего одиннадцатилетия умер от дифтерита старший брат Володя. Умирал он в сознании, перед смертью сказал:
- Так хотелось бы ещё пожить.

Володя Истомин
Похоронили Володю на Новодевичьем кладбище, там тогда был фамильный склеп Бутурлиных.
Вскоре заболела мама. Бабушка Варя была знакома со знаменитым детским врачом Сперанским. Он осмотрел маму и сказал:
- Варвара Александровна, у Оли туберкулёз костей. В нынешних условиях она не выживет, а если и выживет, то станет горбатой. Вы её не покормите несколько дней, она сама умрёт, другим детям больше еды достанется. Иначе, если и выживет, вы с ней будете мучиться всю жизнь.


Елизавета Михайловна Бутурлина (ур. Снитко) жена Александра Сергеевича Бутурлина

Конечно, бабушка не могла последовать совету этого доктора. Наоборот, лучшие куски давали Оле. Почти всю свою еду отдавала маме её бабушка Елизавета Михайловна Бутурлина. В конце 1920 года она умерла. Сказалось долгое недоедание.

Вопреки предсказаниям Сперанского, мама не только выжила, но и никакого горба у неё не образовалось. Наоборот, она и в девяносто лет удивляла всех своей прямой спиной.
Крестовоздвиженский переулок упирается в Знаменку. Там в здании бывшего Александровского юнкерского училища располагался Реввоенсовет. У красноармейцев, охранявших здание, в караулке стоял титан – большой бак, в котором вечно кипела вода. Мама помнит, что девочками они бегали туда за кипятком.
Постепенно жизнь в стране стала налаживаться. Пришёл НЭП, в магазинах появились продукты. Дедушка стал работать в. Торгово-Промышленном обществе взаимного кредита заведующим столом договоров.
Мама помнит, как они летом в выходные всей семьёй иногда с утра выходили из дома. Сначала шли на кладбище к Володе. Потом заходили в магазин, покупали продукты, и шли на Сетунь, небольшую речку на юго-западе Москвы. Устраивали типа пикника на берегу, купались. Всех удивлял дедушка. Он очень хорошо плавал. Мама рассказывала, что плавать его ещё в детстве научил дядя-моряк. Причём, эффективным, но суровым методом, который отдавал нравами времён Николая I. Скорее всего, это был его дядя Миша - Михаил Константинович Истомин. Дедушка мальчишкой как-то гостил у него на корабле. Однажды они вышли в море на шлюпке, и дядя внезапно бросил его за борт. Конечно, и дядя, и матросы-гребцы не позволили бы ему утонуть, но и в шлюпку не давали забраться. Пришлось дедушке, хочешь, не хочешь, кое-как, но плыть за ними. Так он за один приём научился плавать. Конечно, такой метод мог на всю жизнь внушить ему страх перед водой, но, видимо, дедушка был не робкого десятка, что свойственно Истоминым. Потом он уже сам прыгал в воду и постепенно стал отличным пловцом. На Сетуни он, на глазах у изумлённой публики, ложился на воду, ставил себе на грудь свечку, зажигал её и, лёжа на воде, читал книгу. Домой возвращались усталые, но загоревшие и в хорошем настроении.
В возрасте четырёх-пяти лет мама стала писать стихи. Первым её стихотворением было:

Бедные мы колокольчики,
Некому нас приласкать.
Тучки на небе, солнце, как видно,
Больше не будет сиять.

Дедушка страшно гордился мамиными успехами в стихотворчестве и говорил:
- Подождите, со временем этот ребёнок затмит самого Пушкина.
Недалеко от Крестовоздвиженского, на Поварской, в Борисоглебском переулке жили дедушкины незамужние сестры, бывшие фрейлины императорского двора Нина Владимировна и Татьяна Владимировна Истомины. Младшая, Варвара Владимировна, по молодости лет стать фрейлиной не успела.
Не знаю и теперь вряд ли узнаю, жил ли с ними брат дедушки, бывший камергер Пётр Владимирович с женой – цыганкой Софьей Ивановной (ур. Соколовской) и детьми Сергеем и Ксаной. Или же они жили отдельно.
Хотя нет, вспомнил, что они неким подобием коммуны жили тогда с семьями Осоргиных и гр. Комаровских в бывшем имении Комаровских Измалково. Теперь это место называется Баковка и известна она заводом резинотехнических и бытовых изделий. А коммуну свою они называли ИсКомОс по первым слогам фамилий.
У бабушки Вари с Истомиными были натянутые отношения, и, когда дедушка собирался навестить сестёр, он брал с собой, обычно, маму. Мама с удовольствием вспоминала эти визиты к тётушкам, потому что они предварительно заходили в кондитерскую на Арбате, где дедушка покупал замечательно вкусные пирожные-наполеоны.
Однажды зимой дедушка по обыкновению зашёл в кондитерскую, а мама осталась ждать на улице. Большое стеклянное окно кондитерской было защищено ограждением из стальной трубы. Прижавшись к трубе, мама сквозь стекло наблюдала за дедушкой. Неожиданно ей в голову не пришло ничего лучшего, чем лизнуть эту трубу. Так как был мороз, язык тут же прилип к трубе. Когда дедушка вышел из кондитерской, он с удивлением обнаружил свою дочь стоящей у перил витрины магазина с высунутым языком. Говорить она ничего не могла, только в отчаянии подавала знаки руками. Дедушка, персонал кондитерской и сердобольные прохожие старались помочь маме. Трубу пытались греть спичками, пучками газет, но безрезультатно. Наконец объединёнными усилиями маму из ледяного капкана освободили, вернее, оторвали, но часть языка так и осталась на трубе. Скорее всего, в тот день ей не довелось насладиться вкусом наполеонов.
Кстати, о сестрах Истоминых в своих воспоминаниях писала мамина двоюродная сестра тётя Ксана Трубецкая (ур. Истомина), дочь Петра Владимировича Истомина.


Мама и тетя Ксана. Начало 90-х годов.

В середине двадцатых годов тётушек хотели выселить из Москвы под предлогом того, что они бывшие фрейлины, а значит, родственницы царя. Как писала тётя Ксана, тётушкам с большим трудом удалось оспорить приписываемое им высокое родство.
Летом 1923 года бабушка с девочками уехали на пару месяцев в бывшее Бутурлинское имение Ясенево. К этому времени барский дом был разрушен, остались только колонны и часть полуразрушенных стен без крыши. Как говорила потом мама: «Как в Царицыно».


Барский дом в Ясенево до разрушения

Поселились они в избе у бывшей няни бабушки. Местные крестьяне хорошо помнили бабушку. Она прожила в Ясеневе много лет и девочкой, и девушкой. По утрам у дверей дома, где они поселились, всегда стояли крынки с молоком, сметаной, творогом. Лежали яйца, овощи. Бабушка даже ругалась – зачем столько приносят, ведь все это съесть было просто физически невозможно. Но продукты самым таинственным образом продолжали появляться.


Улица села Ясенево в 1940 году

29 августа 1923 года в квартиру Истоминых пришли сотрудники ГПУ с обыском. Что они искали, неизвестно, но перерыли все. Ничего компрометирующего не найдя, они ушли, но забрали с собой дедушку. Правда, через пару дней его освободили.
Тогда никто не знал, что это был первый звонок.
В 1925 году мама пошла в школу. Школа размещалась в старинном соседнем доме. До революции и этот дом принадлежал С.С. Бутурлину. Одно время его снимали кн. Трубецкие, потом там размещалась гимназия, которая после революции стала просто школой. Дом этот размещался недалеко от улицы Грановского, где поселились многие руководители нового государства, а дети их стали ходить в эту школу. Среди своих соучеников мама называла некоторые громкие по тем временам фамилии.
Теперь в этом здании на Знаменке размещается училище имени Гнесиных.
Как-то в Москве были похороны на правительственном уровне. Хоронили то ли аэронавтов, разбившихся на стратостате, то ли ещё каких-то героев того времени. Один из знатных одноклассников позвал маму идти вместе на это мероприятие. Шли они среди самых высокопоставленных провожающих. Внезапно пошёл дождь, мама промокла и чувствовала себя очень неуютно. На неё обратил внимание идущий рядом Будённый:
- Я смотрю, ты совсем замёрзла, синеглазая. На, возьми, укройся.
И он снял с себя кожаное пальто и набросил его на маму.
Так мама с этим будёновским пальто и дошла до крематория. Чтобы попасть туда, нужно было пройти то, что теперь называется фейсконтроль, но командармское пальто вопросов у охраны не вызвало, и мама стала свидетельницей последнего этапа похорон. Почему-то тогда считалось необходимым посмотреть через специальный глазок на сам процесс кремации останков. На маму огненное погребение произвело самое неприятное впечатление. Рассказ об этом событии она обычно заканчивала словами:
- Только вы меня, пожалуйста, не кремируйте.
Зимой по выходным дням бабушка вместе с маленькими тогда тётей Варей, тётей Ирой и мамой ходили гулять в сквер около храма Христа Спасителя, тогда ещё не взорванного.
Мама вспоминала, как шли они однажды мимо какого-то забора, на котором огромными буквами было начертано слово из трёх букв. Бабушка направила на него свой лорнет, а поскольку в те годы были широко в ходу всевозможные аббревиатуры, она вслух стала расшифровывать и это слово: Художественное Управление… и дальше запнулась, не могла подобрать слово на последнюю букву. От этого занятия оторвала её старшая дочь - тётя Варя. Опыт советской школы подсказал ей, что бабушка пошла неверным путём, и она предложила всем двигаться дальше, не заостряя своё внимание на надписях на заборах.
Счастливая жизнь оборвалась 10 июня 1927 года. В этот день арестовали дедушку и бабушку. Девочки остались одни. Тёте Варе было 16 лет, тёте Ире – 14, маме -10. Для всех них, в том числе и для мамы, детство закончилось.
Как и все в таких случаях, они сначала надеялись, что все обойдётся, что это ошибка и родителей вскоре освободят. Но проходили дни, родители оставались в тюрьме.
К попыткам освободить Истоминых подключился брат бабушки, Сергей Александрович Бутурлин, известный натуралист, исследователь Севера.
Пришедшие к власти в стране, бывшие «борцы за счастье обездоленных», понемногу стали перенимать образ жизни свергнутого ими правящего класса. В частности, многие стали заядлыми охотниками, и один из самых крупных охотоведов и знаток ружейного дела в России, С.А. Бутурлин, стал пользоваться у них заслуженным авторитетом. Он даже стал членом Комитета Севера при ВЦИК (не путать с ЦК партии, он был, естественно, беспартийным). ВЦИК – Всесоюзный Центральный Исполнительный Комитет, был тогда чем-то вроде Верховного Совета, который был образован позднее.
Как сотрудник ВЦИК он обратился к его председателю, «всесоюзному старосте» М.И. Калинину. Но Калинин, узнав, что Бутурлин хлопочет за Истоминых, по-дружески посоветовал ему:
- Сергей Александрович, не связывайтесь с этой фамилией.
Дело в том, что отец дедушки, Владимир Константинович Истомин, тайный советник и гофмейстер высочайшего двора, был управляющим канцелярией московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича и был известен своим, мягко говоря, неодобрительным отношением к революционерам.
Помню, когда я был в Самаре у тёти Иры в 1991 году, как-то в разговоре со мной она сказала:
- Какой мерзавец был Сергей Львович Толстой.
- ???
- Он в своей книге «Очерки былого» написал, что наш дедушка Владимир Константинович Истомин был ярым монархистом и одобрял казни революционеров. Он совсем не подумал о том, что нас всех могли расстрелять за это.
Что ж, при тоталитарном режиме и впрямь, и мемуары могут послужить материалом для репрессий.
Слава Богу, до расстрела бабушки и дедушки не дошло, но в итоге дедушку приговорили к трём годам Соловков, а бабушку к трёхлетней ссылке в с. Берёзово Тобольского округа. Это то место, где за двести лет до этого закончил свои дни «полудержавный властелин» светлейший князь Александр Данилович Меншиков, сосланный туда внуком Петра Первого, Петром Вторым.
Мама говорила, что как только арестовали их родителей, многие знакомые тут же перестали их узнавать. Вокруг них образовался вакуум.
Пошёл, правда, хлопотать за дедушку его приятель, живший в этом же доме, присяжный поверенный Лука Петрович Журавицкий. Но после этого его никто больше не видел.
Сначала над оставшимися без родителей девочками взяли шефство их тётушки, они даже стали по очереди приходить и ночевать у них. Но так как они очень рьяно принялись за воспитание племянниц с позиций фрейлин высочайшего двора, совершенно не сообразуясь с советской действительностью, девочки в качестве контрмеры однажды собрали в спичечный коробок со всего дома клопов и высыпали их в диван, на котором ночевали тётушки. Случайно стала известна причина внезапного появления полчища клопов в диване и, оскорблённые в лучших чувствах, тётушки не только забыли дорогу к девочкам, но и попросили их забыть дорогу к ним.
Ко всему прочему, следователь Трубников, который вёл дело Истоминых, предписал девочкам освободить квартиру, в которой они жили, после чего въехал в неё сам. Девочкам же дали комнату в огромной коммуналке в доме в Большом Гнездниковском переулке. Жило там двадцать семей. Не исключено, что и сам Трубников раньше жил там, и что он, воспользовавшись случаем, так легко и непринуждённо улучшил свои жилищные условия.
В 2012 году мне довелось побывать в этом доме, он превращен теперь в гостиницу. Я не знаю, на каком этаже жили девочки Истомины, я был на третьем, но, в общем, все пять этажей там одинаковые. Когда поднимаешься на этаж, перед тобой огромный коридор, пронизывающий по длине весь дом. Ширина его около трех метров. В коридоре – двадцать дверей, по десять с каждой стороны. Комнаты, я думаю, не отличались одна от другой. Они довольно большие. Сейчас каждая из них разделена на две, метров по двенадцать – четырнадцать. Сразу у входа – санузал с душевой кабиной, за ним – миникухня. Каждый номер – как небольшая двухкомнатная квартира.
Странное чувство я там испытывал: восемьдесят пять лет тому назад где-то здесь жила девочкой мама с сестрами. Здесь они и горевали, и смеялись, и шутили, ведь они были еще детьми.
Уже никого их нет, а дом, все тот же, вот он он.
Но возвращаюсь 1927 год.
Непросто было девочкам привыкать к суровому быту коммуналки. Да и народ был разный. Некоторые, зная их историю, относились к ним сочувственно, кто-то злорадствовал. Однажды во время ссоры, какая-то соседка попыталась пустить в ход руки, тётя Варя дала сдачи. Она, по словам мамы, была спортивная и очень сильная физически. Соседка побежала жаловаться, были неприятности. Как же, потомок недобитых буржуев поднял руку на трудящегося.
В Гнездниковском переулке около их дома стояли огромные котлы, в которых днём варили асфальт. По вечерам их оккупировали беспризорники, которые ночевали в этих, остающихся ещё долгое время тёплыми, котлах. Поначалу девочки, если доводилось вечером возвращаться домой, робели при виде оравы юных оборванцев, от которых можно было ждать чего угодно. Но беспризорники, видимо по природным законам хищников, которые около своего логова никого не трогают, относились к девочкам доброжелательно. Видя их нерешительность, они кричали:
- Это ж наши барышни. Идите, барышни, не бойтесь, мы вас не тронем.
Очень сочувственно отнеслась к девочкам бывшая жена писателя Горького Екатерина Павловна Пешкова. Она возглавляла Политический Красный Крест. В двадцатых годах была ещё такая организация, которая оказывала помощь, как арестованным по политическим мотивам, так и их семьям. Позже, в тридцатых годах, Политический Красный Крест разогнали, сотрудников его расстреляли, Пешкову же не тронули, просто отправили на покой. Сталин тогда заигрывал с Горьким и избегал всего, что могло бы обострить их отношения.
Тогда очень многие обращались к Пешковой за помощью, и она, и её организация помогали всем, кому могли. Большое дело она делала. Во многих семьях её вспоминают с благодарностью.
Пешкова приказала пропускать к ней девочек Истоминых без очереди. Когда они приходили, она звонила, чтобы принесли чай, конфеты, печенье. Иногда, когда они приходили, Пешкова собиралась ехать по своим, как теперь бы сказали, правозащитным делам, на Лубянку. Высокая, статная, в кожаном шлеме, он садилась в коляску мотоцикла. Своим сопровождающим она говорила:
- Примите девочек Истоминых.
Оставшихся без родителей девочек хотели отправить в детский дом. И опять спасла Пешкова. Она сказала, что у них есть дядя, который может им помогать, нужно, чтобы он оформил опеку. Сергей Александрович опеку оформил и ежемесячно давал девочкам по тридцать рублей.
Жил Сергей Александрович в доме ВЦИК. Адрес был: Садово-Каретная, 3-ий дом Советов, кв. 32. Дом был обнесен оградой. Чтобы пройти туда, нужно было на проходной сказать, к кому идёшь. Чтобы не светиться лишний раз перед охраной, Сергей Александрович показал девочкам лазейку в заборе, через которую они могли попадать к нему. Именно тогда завязалась у мамы дружба с сыном С.А. Сашей – Александром Сергеевичем Бутурлиным.
Получив деньги, девочки шли в Елисеевский магазин, который располагался недалеко от их дома. Там они покупали кости от ветчины, которые стоили копейки. Дома устраивали пир. С костей срезались остатки ветчины, они шли на бутерброды, а из костей варили замечательный гороховый суп. Вкус его мама, по её словам, помнила спустя много десятков лет. Когда кончались деньги, они шли на Болото, место на берегу Москвы-реки, недалеко от нынешнего «Дома на набережной». Там располагался огромный рынок, на котором торговали и Ясеневские крестьяне. При виде девочек они говорили:
- Наши барышни пришли.
И бесплатно давали им в больших решетах клубнику и жёлтые сливы, все это в изобилии произрастало на ясеневских землях. Мама говорила, что с тех пор она не любит жёлтые сливы, видимо слишком много довелось их съесть на голодный желудок в те годы. На клубнику, правда, у неё эта неприязнь не распространялась.
Ходили они в Бутырскую тюрьму, носили передачи родителям. Иногда видели своего двоюродного брата Петю – Петра Дмитриевича Истомина, он отбывал там трёхлетний срок. Огромный Петя, его рост был два метра четыре сантиметра, приветливо махал им рукой через зарешеченное окно. У него был трудный период. Его жена Мэринька – Мария Александровна (гр. Гудович) родила сына Сашу, потом у Пети с Мэринькой начался разлад. Находясь в тюрьме, он не мог ничего исправить и очень тяжело это переживал.
Там же сидел и кн. Пётр Александрович Туркестанов, будущий муж их двоюродной сестры Натальи Дмитриевны Истоминой, родной сестры Пети.
Многие их родственники сидели тогда
Камеру, в которой кроме Пети Истомина и Петра Туркестанова содержалось ещё несколько человек, носящих известные фамилии, называли «дворянский колхоз». Подробно пишет о нем в своих «Мемуарах» Кирилл Николаевич Голицын, находившийся там вместе со своим отцом.
Считается, что судили тогда «тройки Особого Совещания», внесудебный орган - трое сотрудников ОГПУ, оформленные приказом, как члены «Особого совещания при Коллегии ОГПУ», без прокурора, адвоката и без самого обвиняемого, рассмотрев дело, выносили приговор.
В «Деле Истоминых» я обнаружил такой документ:


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
1927 года июня 22 дня я, уполномоченный 5-го Отдела ССОГПУ – ТИМОФЕЕВ, рассмотрев следственное дело № 46948 по обвинению гр. гр.
1. ИСТОМИНА Леонида Владимировича по ст. 58/5 УК
2. ИСТОМИНОЙ Варвары Александровны по ст. 58/12 УК,
арестованных 11/6-27, содержащихся в Бутырской тюрьме,
НАШЕЛ:
Истомины, бывшие дворяне, убеждённые монархисты, группирующие вокруг себя монархический элемент, имеющие связь с эмигрантами, высказывают уверенность в близком падении соввласти.
Обвиняемый ИСТОМИН, в прошлом б. Прокурор Рязанского, Московского и Черниговского судов.
Принимая во внимание, что ИСТОМИНЫ являются социально опасным элементом,
ПОЛАГАЮ:
1. Предъявленное обвинение гр. ИСТОМИНУ Л.В. по 58/5 ст. УК, гр. ИСТОМИНОЙ В.А. по 58/12 ст. УК – считать доказанным.
2. Дело о них представить на рассмотрение Особого Совещания при Коллегии ОГПУ

Уполномоченный 5 Отдела СООГПУ И. Тимофеев
Согласны: / подпись / (кажется: Рутковский – О.Ф.)

Внизу наискось карандашом:

Истомина заключите 22 лагерь на 3 года, Истомину В.А. – выслать в ПП по Уралу на 3 года

(подпись неразборчива)

22/VI-27



То есть, приговор вынес кто-то один, «тройка» позже его просто «проштемпелевала».
22 лагерь, судя по всему, СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения.
Как-то в июле, когда Истомины пришли к Пешковой, она сказала:
- Девочки, сейчас идёт этап из Бутырок, вашу маму оправляют в ссылку. Возьмите для неё вещи и бегите скорее на вокзал.
На вокзале девочки увидели, как сквозь строй красноармейцев, в числе других, к вагону идёт их мама. Конвоиры прогоняли девочек, но они уговорили одного из них взять передачу для бабушки.
Бабушка отправилась на три года в ссылку в с. Берёзово.
Вскоре этапом на Соловки отправили и дедушку.
Но в поезде дедушке стало плохо с сердцем и его, с не совсем понятным теперь, диагнозом «грудная жаба», сняли с поезда в Ленинграде и положили в тюремную больницу им. доктора Гааза.
Скорее всего, у него был инфаркт.
Однако ОГПУ не оставляло свои жертвы без контроля.

431500
Л-д. ПП ОГПУ ЛВО
Секретный
31.12.27
О гр. Истомине
Срочно сообщите, чьим распоряжением был снят с этапа, следуемый на Соловки и помещённый в больницу им. доктора Гааза заключённый Истомин Л.В.

п/нач. СООГПУ /Андреева/
нач. 5 Отд. СООГПУ /Рутковский/



В январе 1928 года, когда дедушку сочли выздоровевшим, сообщений с Соловками не было, и дедушку отправили в Кемь, на Попов остров. Там он и пробыл весь срок.
Мне рассказывали гр. Андрей Александрович Гудович и Владимир Алексеевич Казачков, что они встречались с ним там.
Бабушку поездом этапом довезли до Новосибирска, оттуда по Оби их пароходом должны были отправить в Тобольск. И уж оттуда опять пароходом в Берёзово. Это более двух тысяч километров.
А пока в Новосибирске, в ожидании парохода на Тобольск, их поместили в тюрьму.
Наконец пароход пришёл, и началась водная часть эпопеи.
Несмотря на то, что это был конец августа – начало сентября, на пароходе было очень холодно. Ведь это была Сибирь, и двигались они на Север.
В селениях по Оби, куда приставал пароход, на пристани приходили ранее сосланные туда, в надежде увидеть кого-нибудь из знакомых, а то и родных.
На одной из пристаней бабушка увидела знакомую – кажется кн. Горчакову, она отбывала там ссылку. Видимо, на пароходе был не очень строгий режим и на время стоянки бабушка пошла к Горчаковой домой, чтобы согреться и помыться. Оказалось, что та живёт с Де-Ласси. Он был хорошо знаком бабушке. Прибалтийский дворянин Патрик О ̓ Бриен-де-Ласси был женат на её двоюродной сестре Людмиле Дмитриевне Бутурлиной. У неё был брат Василий Дмитриевич. Когда умер их отец, бабушкин дядя генерал от инфантерии Дмитрий Сергеевич Бутурлин, его дети получили в наследство по миллиону рублей. Де- Ласси показалось мало того, что получила его жена, он решил прибрать к рукам и деньги её брата. Он подговорил какого-то врача, который под видом прививки заразил двадцатишестилетнего Василия Дмитриевича дифтеритом. В.Д. очень тяжело болел, но выздоровел, тогда его заразили снова. В этот раз он умер.
Дело это вскрылось, был громкий процесс, Де-Ласси, и врач пошли на каторгу.
И вот, спустя много лет, далеко в Сибири, бабушка встретила убийцу своего брата.
Де-Ласси подошёл к ней и сказал:
- Варвара Александровна, не будем вспоминать то, что было давным-давно. Советская власть нас уровняла. Оставайтесь у нас, отдохните.
Мама говорила, что бабушка потом с гордостью приводила свой ответ:
- Нет, подлость останется подлостью всегда.
И ушла из тёплого дома на промороженный пароход.
До Тобольска они добрались только 15 сентября.
Мне удалось в архиве ФСБ в деле Истоминых найти следующий документ:


Утверждаю
Нач. Тобокруга ОГПУ

/Заикин/

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

1927 г. сентября 15 дня, я, п/уполномоченного ИНФ Тобокротдела ОГПУ Назарова, рассмотрела л/д а/с:
1. Хайкина Меера Мовшевича
2. Зотикова Петра Михайловича
3. Фейгина Лейба Хацкелевича
4. Раскина Шлема Нахимовича
5. Каплан Лейзера Ханоновича
6. Савицкина Ефима Яковлевича
7. Шерстинского Абрама Мордуховича
8. Шерстинского Моисея Мордуховича
9. Вадбольского Авенира Авенировича
10. Раскина Моисея Нахимовича
11. Истоминой Варвары Александровны
12. Фейгина Самуила Хацкелевича
13. Ковалевского Георгия Дмитриевича
14. Романова Василия Михайловича
и, усматривая из таковых, что указанным выше а/с местом для дальнейшего отбывания срока ссылки назначено с. Берёзово, а потому

ПОСТАНОВИЛ:

А/с в числе 14 человек заключить под стражу в Тобизолятор с/н и с первым отходящим из гор. Тобольска этапом направить в с. Берёзово.
Копии настоящего постановления направить нач. Тобизолятора с/н и Ст. Пом. Облпрокурора по Тобокругу для сведения

п/уполномоченного /Назарова/

«Согласен»
нач. ИНФАГО /Фокин/


Я не знаю, когда этот этап добрался до Берёзова.
В нем из четырнадцати человек только пятеро русских. В те годы Советский Союз ещё не обвиняли в антисемитизме. Скорее всего, это отголоски борьбы Сталина с Троцким. Наверное, они и держались отдельно – русские и евреи.
Во всяком случае, все пятеро русских поселились в Берёзове вместе. Жили коммуной.
Судьбы Зотикова и Романова мне неизвестны, но по аналогии с судьбами других людей, арестованных в те годы, они должны быть трагичны.

Георгий Дмитриевич Ковалевский, это наш дядя Юра, он попал в ссылку по глупости, это поняли даже в те суровые годы. Его вскоре освободили, он вернулся в Питер. Впоследствии женился на маминой сестре тёте Ире и был отцом нашего недавно умершего двоюродного брата Сергея, которого мы все очень любили.
В 1935 году после убийства Кирова Ковалевских выслали в Самару. Дядя Юра в центре города сумел построить квартиру для семьи, но в 1940 году в возрасте тридцати шести лет он умер от туберкулёза горла, которым заразился, судя по всему, от Вадбольского ещё в Берёзове.


(продолжение следует)

Князь Авенир Авенирович Вадбольский, выпускник Пажеского корпуса, бывший поручик лейб-гвардии Егерского полка, до Берёзова пробыл три года на Соловках. В 1930 году, когда кончился срок его ссылки, его снова арестовали на пароходе, на котором он возвращался из Берёзова, привезли на Лубянку, где обвинили в принадлежности к каким-то мифическим контрреволюционным организациям, придуманным ОГПУ, и расстреляли через несколько дней после того, как ему исполнилось тридцать два года. Это был очень близкий нашей семье человек.
В «Летописи Историко-Родословного общества в Москве» за 2009 год напечатана моя статья о нем.
Я доволен, что мне удалось рассказать об Авенире Авенировиче людям.
Большую помощь девочкам оказывала приятельница бабушки Софья Александровна Тюрберт. Это была одинокая немолодая женщина. В самом начале двадцатого века она вышла замуж за офицера, но он погиб то ли на русско-японской, то ли во время мировой войны.
Жила Софья Алексеевна в одной квартире с внучкой Льва Николаевича Толстого Софьей Андреевной и ее матерью Ольгой Константиновной.
Весной 1925 года Софья Андреевна вышла замуж за Сергея Есенина. Бывая вместе с бабушкой у С.А. Тюрберт, мама несколько раз видела Есенина. Он приходил домой пьяный, скандалил, матерился, дрался, его жена пряталась от него под кроватью. Особенно неприязненные отношения были у него, как водится, с тёщей.
Мама всегда очень любила стихи Есенина, но о нем самом отзывалась, мягко говоря, с прохладцей.
Но именно от мамы я узнал о Есенине ещё тогда, когда имя его было, фактически, под запретом. Она же читала мне наизусть его стихи. Особенно любила «Письмо к матери».
Софья Алексеевна Тюрберт преподавала французский язык жене Сталина - Н.С. Аллилуевой. Когда она рассказала Аллилуевой о трёх девочках, у которых арестовали обоих родителей, та ей не поверила, сказала, что сама хочет в этом убедиться. Как-то, в конце 1927 года, она приехала к ним, расспрашивала. Судьба девочек её затронула.
По её совету, тётя Варя написала письмо на имя Сталина. Аллилуева говорила, что она никогда ничего не принимает для передачи Сталину, но тут случай особый. Передали письмо Аллилуевой все через ту же С.А. Тюрберт.
Навещал девочек и митрополит Трифон (кн. Туркестанов). С семьёй мамы он был связан двойным свойством: он был братом жены Сергея Сергеевича Бутурлина – дяди бабушки Вари – Веры Петровны (ур. Северцовой), а его племянник Пётр Александрович Туркестанов женился на маминой двоюродной сестре Наталье Дмитриевне Истоминой.
Особенно тёплые отношения у владыки были с тётей Ирой. Она старалась посещать почти все его службы. Он отслужит в одном храме, у выхода его ждут верующие и тётя Ира в первых рядах. Он благословит всех, и персонально тётю Иру, садится на извозчика и едет в другой храм. А тётя Ира, где на трамвае, где бегом, успевает туда раньше его. И стоит уже, ждёт в толпе встречающих. Он увидит её, погрозит ей пальцем, улыбнётся. И так не раз.
Почти ежедневно приходил к ним их двоюродный брат, как его называла мама, Андрейка Урусов. И, по её словам, торчал он у них с утра до вечера. Мама говорила, что иногда им хотелось бы побыть одним, но как не пытались они спровадить Андрейку, все было бесполезно. Он добросовестно демонстрировал свою солидарность с ними. Мама подозревала, что кроме всего прочего, ему нравилась тётя Варя. Но, вообще-то, она была на три года старше его. Хотя, тринадцатилетние мальчишки порой влюбляются в шестнадцатилетних девушек.
По словам мамы они не раз говорили ему:
- Андрейка, не ходи ты к нам, можешь загреметь вслед за нашими мамой и папой.
Он только махал рукой и говорил:
- А, пускай.
Тогда его не тронули, но потом, в проклятом 1937, расстреляли и его, ему было двадцать три года, и его старшего брата Петра Петровича Урусова тридцати двух лет с женой Ольгой Владимировной (ур. Голицыной) двадцати шести лет.


Андрей Петрович Урусов в тюрьме перед расстрелом

Вся их вина перед советской властью состояла лишь в том, что они родились князьями.
В том же году расстреляли маминого дядю Петра Владимировича Истомина, а потом, в мае 1938, и тётю – Варвару Владимировну Истомину.


Пётр Владимирович Истомин

Не так уж безосновательны были опасения тёти Иры, которые она высказала по поводу мемуаров С.Л. Толстого, хотя вряд ли это они повлияли. Просто принято тогда было в СССР таким радикальным способом избавляться от «социально чуждых элементов».



Мамины дядя и тётя Володя и Варя Истомины.
Выпускник Лицея Цесаревича Николая прапорщик Белорусского гусарского полка
Владимир Владимирович Истомин погиб в первые дни мировой войны в августе 1914 года,
Варвара Владимировна Истомина была расстреляна в Минусинске в 1938 году.

Когда девочки жили ещё в Крестовоздвиженском переулке, школа была в нескольких шагах, в старом Бутурлинском доме, но, тем не менее, мама в школу постоянно опаздывала – очень уж не хотелось рано вставать, а родители, которые не давали бы расслабляться, были, как говорится, «в местах отдалённых».
Мама выскакивала из дома, когда раздавался звонок на начало уроков и, естественно, все время опаздывала. Учительница благоволила маме, особенно, после ареста родителей. Даже порой советовала ей, с кем дружить, а с кем лучше не стоит из её «непростых» одноклассников. За опоздания она тоже довольно мягко выговаривала маме. Но когда эти опоздания стали ежедневными, не выдержала и она:
- Оля, я не пущу тебя на урок, пока ты не напишешь стихотворение о том, что нельзя опаздывать в школу.
Мама тут же выдала экспромт:

Динь-динь, динь-динь
Звенит звонок,
Бежим скорее на урок…

Продолжения не помню, но смысл такой, что нельзя опаздывать ни на минуту, потому что каждую минуту мы узнаем в школе что-то новое.
Растроганная учительница, смахнув слезу, разрешила ей сесть на место.
А мама говорила:
- Я ведь так и делала, бежала на урок по звонку. Другое дело только, что не успевала войти в класс раньше учительницы.
В этой же школе учился и некий Борька (иногда мама говорила, что звали его Петькой) Реми, который был неравнодушен к маме. Он поджидал её после уроков, брал её портфель и провожал до дома. Идти, правда, было совсем недалеко.
Мать Борьки говорила ему:
- Зря стараешься. Оля твоя родственница, ты не сможешь жениться на ней. (Мамин дедушка Владимир Константинович Истомин был женат на Наталье Александровне Реми)
Но Борька-Петька упорно продолжал ухаживать за мамой.
Приходили письма от бабушки. В одном из них была фотография их «Берёзовской коммуны»: бабушка, Вадбольский, дядя Юра, Зотиков.
Тётя Ира в девяностых годах, теперь уже прошлого века, рассказывала мне:
- Мы с Варенькой выбрали себе женихов. Варенька – Вадбольского, я – Ковалевского. А Оленьке оставили пожилого Зотикова. Ведь мы были совсем девчонки и, несмотря ни на что, шутили, смеялись.
Потом их переселили в Большой Гнезднековский.
Как-то пришло письмо от Вадбольского.
По словам тёти Иры начиналось оно так: «Позвольте, с разрешения Вашей матушки, благословить ваше существование на зеленеющем ныне континенте…» Видимо, это было весной.
Приходили письма и позже, в некоторых были стихи.
Перед Пасхой в 1928 году ещё раз приехала к ним Аллилуева, вместе с «рыжим Васькой», как говорила мама. Она привезла им кулич, ветчину, пасху. «Денег не дала», - уточняла мама.
Аллилуева сказала:
- Девочки, ваша мама скоро будет с вами…
Это было радостное известие.
Действительно, где-то в апреле в Берёзово пришло распоряжение, об отмене ссылки в отношении Истоминой В.А.
Но выехать бабушка смогла только в середине мая, когда открылся водный путь.
Девчонки оставались девчонками. Весной, чуть стало теплее, они забирались на крышу дома загорать. И хотя на улице было ещё прохладно, от нагретой крыши веяло теплом. Эффект раннего загара они усиливали и тем, что мазались разведённым водой раствором йода.
Загар, видимо, давал о себе знать. Как-то, придя с Тверской, тётя Варя пожаловалась находившейся у них С.А. Тюрберт:
- Невозможно пройти по улице, на каждом шагу вяжутся ребята.
- Что ты, Варенька, нужно уметь вести себя. Я сколько хожу, ни один ко мне не привязался, – ответила пятидесятилетняя Софья Александровна.
Позже тётя Ира рассказала мне о судьбе Тюрберт. В 1941 году она поехала к кому-то из знакомых в Ленинград, не смогла выехать обратно после начала войны и погибла в блокаду.


Мама в те годы

Раньше бабушки в Москве по дороге домой, в Ленинград, появился освобождённый от ссылки дядя Юра Ковалевский. Ему очень понравилась тётя Ира, и он задержался в Москве на гораздо больший срок, чем первоначально собирался.
Где-то в конце мая – начале июня возвратилась в Москву бабушка Варя. Причём, даже без «минус шести» или «минус десяти», как давали в те годы людям, вернувшимся из ссылки. Это означало запрещение жить в шести или десяти крупнейших городах СССР (список их приводился).
После возвращения бабушке, которая раньше никогда нигде не работала, пришлось искать работу. Правда, у неё был диплом «домашней учительницы». В конце концов, она стала обучать французскому языку детей какого-то богатого американского специалиста, работавшего в СССР.
Мама вспоминала, как они с бабушкой с семьёй этого американца ездили в Екатеринбург. Ехали в шикарных двухместных купе, диваны в которых были оббиты красным бархатом, у дверей были бронзовые ручки. В каждом купе была ванная комната – все это тогда произвело на маму неизгладимое впечатление.
Не знаю, с какой целью ездил американец в Екатеринбург, но они побывали там и в ипатьевском доме, где в июле 1918 года чекистами под руководством Янкеля Юровского была убита царская семья. Спускались по знаменитым 23 ступеням в подвал. Мама говорила, что она видела отметины от пуль на стенах и на потолке подвала.
Американцы хорошо платили бабушке, причём, часть платы она получала в долларах, благодаря чему появилась возможность покупать продукты в Торгсине – существовала тогда система магазинов торговли с иностранцами, отсюда – Торгсин, где за валюту или за золото можно было купить продукты и деликатесы, которых не было в обычных московских магазинах. Кроме того, американцы дарили бабушке вещи для неё и для девочек.
Как сказал, правда, позже и по другому поводу, Сталин, «жить стало лучше, жить стало веселее».
Все это не могло не вызвать нехорошие чувства у некоторых их соседей по коммуналке, которым трудно было пережить, что кому-то стало хорошо. Кто-то написал донос в ГПУ.
Приходили письма от Вадбольского. Часто в них были стихи.
Бабушка знала, что Вадбольский в Берёзове нуждался, решила сходить к его матери, сказать, что её сыну нужно помочь деньгами, вещами. Пошла бабушка с мамой. Княгиня Вадбольская встретила их неприветливо, насчёт Авенира Авенировича сказала, что ничего не хочет знать об «этом типе», что это «скелет их семьи». Мама говорила, что её поразил нос княгини, который был красного цвета и наводил на размышления не в её пользу.
Потом письма от Вадбольского перестали приходить. Бабушка пошла к Пешковой, узнать, не случилось ли с ним чего-нибудь. Пешкова предложила прийти через несколько дней.
Когда бабушка пришла снова, Пешкова сказала:
- Варвара Александровна, забудьте о Вадбольском, ему ничем помочь нельзя. Если у вас есть его письма, уничтожьте их.
В те годы к таким советам относились очень серьёзно. Все письма и стихи Авенира Авенировича были сожжены. В памяти у мамы и тёти Иры осталось лишь несколько стихотворений.
В 1930 году освободили дедушку, но после лагеря его отправили отбывать трёхлетнюю ссылку в Архангельск.
Мама говорила, что они получили письмо от некого Бо́яра (ударение на «о»), который вместе с дедушкой был в лагере и тоже попал в Архангельск. Он писал, что дедушка тяжело болен – в Кеми он обморозил лёгкие и у него начался туберкулёз. Кроме того, надвигалась зима, а у него не было тёплой одежды.
Бабушка запаслась продуктами, американцы снабдили её «промтоварами», как говорила мама, для дедушки, и поехала в Архангельск.
А несколько дней спустя, ночью за ней пришли чекисты. Доносы соседей не остались без внимания. Не обнаружив бабушки, они поначалу были несколько озадачены, но, узнав, что она уехала в Архангельск, сказали:
- Вот и отлично. Мы сообщим, чтобы её там и оставили.
А девочкам приказали утром явиться на Лубянку.
Там их встретил уже знакомый им следователь Трубников и сказал, что в течение трёх дней они должны покинуть Москву. «Убирайтесь, куда хотите» - примерно так сформулировал он поставленную перед ними задачу. Позже они узнали, что в их опустевшую комнату въехал брат Трубникова.
В это время в Москве были только тётя Варя и мама. Тётя Ира, которая работала на кинофабрике, незадолго до этого вышла замуж за кинорежиссёра, как называла его мама, Додку Шевченко и проводила медовый месяц на юге. В Москву она вернулась на следующий день после визита девочек на Лубянку. Вошла весёлая, загорелая. Узнав, как обстоят дела дома, она сказала:
- Девчонки, меня здесь не было. Кому будет лучше, если в Архангельск покатят трое, а не двое. Не обижайтесь, провожать не приду.
Рассказывая это, мама её не осуждала.
Благодаря тому, что тётя Ира носила фамилию Шевченко, её не тронули.

Тётя Варя решила ехать в Ленинград. Ей нравился дядя Юра, хотя он был влюблён в тётю Иру. А мама, с максимально возможным количеством вещей, загрузилась на третью полку вагона поезда Москва – Архангельск. Сколько времени поезд должен был идти до Архангельска, не знаю, но однажды ночью её разбудил голос:
- Есть кто в вагоне?
Мама открыла глаза, в вагоне темно, только в проходе стоит мужчина с фонарём. Увидев маму, он спросил:
- А ты чего здесь делаешь?
- Еду в Архангельск.
- Какой Архангельск. У вагона буксы сгорели. Всех пассажиров распихали по другим вагонам. Поезд сейчас отходит, а этот вагон бросают. Что ты будешь делать здесь, в вологодских степях. (Рассказывая об этом, мама всегда именно так говорила, хотя Вологда ассоциируется скорее с лесами, чем со степями). Бери вещи и беги.
Он помог маме выгрузить вещи, и они побежали вдоль состава, но ни в один вагон маму не пускали – все переполнено, мест нет. А паровоз уже гудки даёт, вот-вот состав тронется.
Наконец добежали до вагона, где ехали красноармейцы. Их командир сказал:
- Сюда нельзя, это воинский вагон.
Но солдаты закричали:
- Разрешите взять девчонку, не оставлять же её в этой глуши, тут её волки съедят.
- Запрещаю брать посторонних.
А из вагона уже тянулись руки солдат:
- Давай, девочка, залезай.
- Я вас на губу посажу.
- Сажай куда хочешь, а девчонку не оставим пропадать.
Поезд начал двигаться, побросав часть вещей, мама успела вскочить в вагон. Дальше до Архангельска доехала без приключений.
Вид дедушки поразил маму. Она помнила его, как она говорила, весёлым, искристым, с темными волосами, а увидела совсем седым и каким-то погасшим.
Ещё её поразили деревянные тротуары Архангельска. Да и вообще, весь город в те годы был деревянным. Гигантские штабели брёвен лежали по берегам Двины, это был основной продукт экспорта СССР в те годы. Заготавливалось это «зелёное золото страны Советов», в основном, рукам заключённых. Тысячи человек гибли от непосильного труда на лесоповалах и других «стройках коммунизма», но товарища Сталина эти жертвы не волновали. Ему была нужна валюта на индустриализацию страны. А «бабы ещё нарожают», как издавна говорили на Руси. Петровская «европеизация» России сократила население на четверть. Кто считал жертвы «индустриализации».
Жили дедушка с бабушкой в холодном сыром бараке. Рядом с ними жили, так же высланные из Москвы, Кристи и их родственники Глебовы. В семье Марии Александровны Кристи накануне мировой войны произошло несчастье, о котором тогда говорил весь Петербург. И Кристи, и Глебовы были близкими родственниками Михалковых. Мама помнит, как приезжал навестить их будущий известный поэт, тогда совсем ещё юный Сергей Михалков. Он ходил в длинной шинели, будёновке и юнгштурмовке – кажется, это вид гимнастёрки, с портупеей.
В Архангельске было много ссыльных, как тогда говорили, «бывших дворян». Молодёжь общалась между собой, многие были знакомы ещё по Москве, по Питеру. Летом в выходные все вместе ездили купаться на Двину, у мамы сохранилось несколько групповых фотографий, сделанных на пляже. В своё время я не попросил её подписать, кто на них изображён, а теперь уже поздно.
Один из Кристи, Сергей, отбывал ссылку в Архангельске после тюрьмы. Он переписывался со своими бывшими сокамерниками, это была, в основном, дворянская молодёжь. Как-то в компании он прочитал полученные оттуда стихи:

Сергею Кристи

Атлет с цыганскими глазами,
С улыбкой греческих богов,
Он принял лязг и звон оков,
Тряхнув волнистыми кудрями.

Он внёс в тюрьму, не расплескав,
Златокипящей жизни чашу,
Тот будет тридцать раз неправ,
Кто не восславит встречу нашу.

Наш на прогулках коновод,
Болтун и ум черезвычайный,
С Карлушей ссорой театральной
Он нас и нынче развлечёт.

А чуть ударит в пол носком
Чечётки такт Кологородцев,
Он тут как тут, и вот вдвоём,
Трясутся парой иноходцев.

Он и художник, и актёр,
Он и поэт и архитектор,
И тренированный боксёр,
Любовного любимый лектор.

Так пусть же вянут за окном,
Шурша, желтеющие листья,
Сияет солнечным лучом
У нас в тюрьме курчавый Кристи.

Он внёс в тюрьму, не расплескав,
Златокипящей жизни чашу,
Тот будет тридцать раз неправ,
Кто не восславит встречу нашу.

Мама говорила, что читал он их с гордостью, но, надо сказать, что гордость, судя по стихам, была обоснованной. Ведь некоторых тюрьма и все эти невзгоды ломали.
Сергей Кристи был не из этой породы людей.


Архангельск, лето 1933 или 1934 года, на берегу Сев. Двины.
Сидит слева третья – тётя Ира (Ирина Леонидовна Истомина),
стоит в центре – мама.
Насколько помню по словам мамы, сидит первый справа – С. Кристи

Дедушка работал в Севводстрое, бабушка - швеёй в какой-то артели. Зарабатывали они, видимо, совсем немного, потому что пришлось искать работу и маме. Ей даже переправили год рождения на 1916, чтобы она могла пойти работать.
Помог все тот же Бояр. Чрезвычайно энергичный человек, он в Архангельске стал работать директором столовой и взял маму к себе официанткой.
Вообще, мама очень тепло вспоминала Бояра. Он помогал многим. Например, нуждающиеся ссыльные получали в его столовой бесплатно суп из солёных зелёных помидор. Не деликатес, конечно, но когда голодаешь, будешь рад и этому. К сожалению, дальнейшая судьба Бояра неизвестна.
Как-то в столовую зашла группа лётчиков полярной авиации. Весёлые молодые ребята, в те годы отношение к полярникам было почти такое же, как в наши дни к космонавтам. С мамой они шутили, смеялись, а потом сказали:
- Что ты, такая молодая, красивая, тут с тарелками бегаешь. Полетели с нами на Диксон, будешь там королевой.
И стали расписывать ей прелести жизни на Диксоне. И, хотя в СССР пропаганда насаждала резко отрицательное отношение к монаршим особам, перспектива стать королевой хотя бы на Диксоне, прельстила маму, и она благосклонно отнеслась к этой идее. Но резко против выступил дедушка. То ли он действительно отрицательно относился к монархии, как таковой, как он утверждал в своё время на допросах в ГПУ, то ли ему не внушили доверия сами лётчики, но на Диксон самолёт, в конце концов, полетел без мамы.
Ближе к зиме семье удалось перебраться в более тёплую комнату в добротном доме.
Работала мама на другом берегу Двины, мост был далеко, и ей приходилось каждый раз делать большой крюк по пути на работу. Когда Двина замёрзла, она, как и большинство архангелогородцев, стала ходить напрямик через реку по льду. Зимой в Архангельске нет полярной ночи, но светает днём всего на два-три часа, остальное время темно.
Как-то, получив зарплату, мама спешила домой. В темноте она не заметила, что по Двине незадолго перед этим прошёл ледокол, пошла обычной дорогой, и провалилась в полынью. Как ей казалось, она молча пыталась вскарабкаться на льдины, но они выворачивались из-под неё. Потом она потеряла сознание. Очнулась она в какой-то тёплой комнате в постели. Около неё были незнакомые люди. Мама спросила:
- Как я сюда попала?
- Мы тебя вытащили из реки.
- А как вы узнали, что я тону?
- Милая, да ты так кричала, что чуть ли не весь Архангельск сбежался.
Последствия этого зимнего купания дали о себе знать. У мамы началось сильнейшее воспаление почек. Никакие лекарства не помогали, ей становилось все хуже и хуже, и лечащие врачи уже намекали, что медицина не всесильна. Кто-то, кажется, опять же Бояр, посоветовал обратиться к гомеопату. Пришёл старичок, посмотрел, постучал согнутыми пальцами по спине и выписал маме какие-то мудрёные лекарства в мелких драже, которые она должна была принимать десятками по строго определённой схеме. Тем не менее, скоро мама пошла на поправку и все последующие почти восемьдесят лет жизни с почками у неё никаких проблем больше не было. С тех пор она свято поверила гомеопатам и каждому, кто тяжело заболевал, советовала обращаться именно к ним.
Как-то, из очередного письма от тёти Вари, они узнали, что в Ленинграде она вышла замуж за Игоря Николаевича Филимонова. Это был друг Юрия Дмитриевича Ковалевского, тоже бывший кадет. Они вместе с дядей Юрой работали на ленинградской кинофабрике.
Писала им и тётя Ира. С Шевченко она разошлась, но снова была замужем и у неё была уже другая фамилия.
Плохо чувствовал себя дедушка. Порой казалось, он потерял интерес к жизни. 27 ноября 1933 года в больнице дедушка умер. Мама пошла в морг, принесла вещи для дедушки. В морге она застала персонал за коллективным обедом. Ей сказали:
- Подождите, мы закончим и проводим вас к вашему отцу.
Мама не стала ждать и прошла в большую холодную комнату, где на столах, покрытые простынями, лежали тела умерших. Было их довольно много, и мама подумала:
- Как же я найду папу?
И вдруг ей показалось, что на одном из столов простыня шевельнулась. Она подошла, сдвинула простыню. Под ней лежал дедушка. Через некоторое время подошли санитары.
- Как вы нашли его? – удивились они.
И бабушка, и мама тяжело переживали потерю дедушки.

Вскоре мама познакомилась с Геннадием Бухоновым. Он был сыном бывшего воронежского то ли губернатора, то ли предводителя дворянства. В Воронеже Геннадий остался жить и после революции, кончил школу, поступил в институт. Но вскоре его арестовали и выслали в Архангельск. Это была первая мамина любовь. У мамы были голубые глаза, и Геннадий называл её Незабудкой.
Хотя, может быть, это была не любовь, а юношеское увлечение. Любили мама, как я понимаю, всю жизнь одного человека – нашего отца.
В июне 1934 года накануне своего дня рождения в Ленинграде умерла тётя Варя.
Эту дату её смерти я слышал не раз. Но недавно, после смерти тёти Иры 3 июля 2009 года, я был в Самаре. Внук тёти Иры Павлик Позняков нашёл в её бумагах запись, где говорилось, что тётя Варя умерла 19 августа 1932 года. Эта дата кажется мне более реальной, потому что в сентябре 1934 года папа женился на маме. Не могло же это произойти через месяц после смерти тёти Вари.


Похоронили тётю Варю на Смоленском кладбище в Ленинграде.
Стоят слева направо: мама, папа, бабушка Лида - мать папы, бабушка Варя, тётя Ира,
дядя Леля – брат папы. Двух стоящих справа, как тогда говорили, барышень, я не знаю.

Папа рассказывал мне, что умерла тётя Варя от перитонита. Она была физически очень сильным человеком, папа говорил, что они иногда в шутку боролись. Стали они как-то бороться и когда тётя Варя была беременной. Видимо, плод оторвался, началось заражение, и она умерла.
Когда у меня в 1963 году лопнул аппендицит и развился перитонит, лошадиными дозами пенициллина его сумели заглушить. Помню, папа говорил тогда, что если бы в 30-х годах был пенициллин, тётю Варю тоже спасли бы.
Правда, когда я как-то завёл разговор о тёте Варе с тётей Ирой в девяностых годах, она сказала, что тётя Варя умерла от последствий криминального аборта. Якобы тётя Варя крепко поссорилась с папой и пошла делать аборт. Официально в СССР они были тогда запрещены. Сделали ей криминально, и неудачно.
Когда я рассказал тёте Ире папину версию, она сказала:
- Раз он так тебе говорил, значит, так оно и было. Видимо, у меня были неверные сведения.
Теперь уже не узнаешь, как оно был на самом деле, да и так ли это важно сейчас, спустя семьдесят пять лет. Во всяком случае, и для мамы, и для бабушки эта смерть была тяжёлой потерей.

Как я уже говорил, в сентябре 1934 года папа и мама расписались в Ленинграде.
Мама хотела сохранить свою девичью фамилию – Истомина, но папа, делая упор на то, что будущим детям будет непонятно кто они: Филимоновы или Истомины, убедил её стать Филимоновой.
Мама рассказывала, что для Бухонова её брак был тяжёлым ударом. Он прислал маме в Ленинград стихи:

Потерял я незабудку-цветок,
Так недавно здесь цвёл, голубея,
Сердце сжалось в сухой лепесток,
Печально осенью вея.

Зачем на пути своём встретил
Этот нежный голубой цветок,
Миг встречи был так радостно светел,
Как утром ранним восток.

Страшно было, долго, холодно,
И в груди трещал мороз,
Про себя я слышал: «Молод он,
Вывезет тяжёлый воз».

Слушал, вёз и улыбался,
Счастье, вот оно, пришло,
С незабудкой повстречался,
Стало вольно и светло.

А теперь вот, ночью звёздной,
Ветер стонет меж болот.
Ты стони со мною слёзней,
Стон цветок мой не вернёт?

Мне горька потеря эта,
Погоди-ка ты, не вой,
Будет ласкою согрета
Незабудка там другой.

Ну и что ж, была б счастлива,
Обо мне, что говорить.
Солнце светит пусть в час ливня,
Незабудке не грустить.

Пусть цветёт, где рожь смеётся,
Где родная сторона,
Жаворонка песня льётся,
Голубеет вышина.

Что ж теперь, сплясать, что ль, с горя,
С радости, что ль, трепака.
Эх ты, воля, моя воля,
Нет тебя и нет цветка.

Архангельск 1934 г.

К стихам была приписка, что если через 10, 20, 40 лет Вы окажетесь свободной, одной, сообщите мне, я все брошу и приеду к вам.
Что было дальше с Бухоновым, мама не знает. Скорее всего, ничего хорошего, даже если его освободили после ссылки. В конце тридцатых годов НКВД «подбирало» тех, кто сидел раньше. Потом была война, где он мог оказаться и мог погибнуть. А в сороковых годах уже МГБ опять-таки «подбирало» ранее сидевших. Шансов у него пройти живым через эту череду мясорубок было мало.
Я встречал людей, сидевших до войны, прошедших всю войну на фронте, и снова посаженных после неё. Это были не уголовники.
Во всяком случае, вспоминала мама «Гену Бухонова» всегда тепло.
Жить стали молодожёны в старой, ещё дореволюционной Филимоновской квартире в Ленинграде на Каменоостровском проспекте д.50 кв.2. Правда, раньше в ней Филимоновым принадлежали десять комнат, теперь остались две. Кроме папы с мамой обитали там бабушка Лида - папина мать Лидия Леонидовна Филимонова (ур. Дембовская) и воспитанница и родственница Филимоновых – Вера Васильевна Страхова.
Папа учился на пятом курсе Политехнического института, и, хотя учился он на дневном отделении, он ещё где-то и работал. Жили неплохо по тем меркам, а с окончанием института, открылись бы неплохие перспективы.
Но 1 декабря 1934 года был убит С.М.Киров. Этот день изменил судьбу десятков, если не сотен тысяч людей. Наверное, изменилась и сама страна. Началась, если можно так сказать, репетиция Большого Террора.
Изменил он судьбу и моих родителей.

(продолжение следует)

А что мы знаем о судьбе их камчатских родственников – Секириных (Секериных)?
Вполне возможно, исходя из того, что на Камчатку в те времена ссылались важнейшие государственные преступники, ссыльный Козьма Секирин был из дворянского рода, может быть из того , в котором был возвеличен совместной службой с князем Дмитрием Пожарским во время Великой Смуты и спасения Отечества, участник Второго ополчения – Перфилий (Порфирий) Иванович Секирин, стрелецкий сотник, впоследствии воевода. «Род дворян С. происходит от новгородских «лутчих людей» Секириных, неоднократно упоминаемых в летописях 15в. После «боярского вывода» С. служили по Москве и Владимиру в разных чинах, были воеводами, послами».

В период ярославского стояния 1612 года, когда формировалось Второе народное ополчение, начали восстанавливаться дипломатические связи с другими государствами. Из Ярославля были отправлены посланники в Швецию и Австрию. Их целью было добиться от шведов невмешательства в военные действия против России, а Австрию рассматривали как возможного посредника в переговорах с Речью Посполитой. Грамоту в Вену повез Еремей Еремеев. В качестве послов из Ярославля в Новгород для выяснения планов шведов отправили Степана Татищева, а затем Перфилия Секирина. Князь Дмитрий Пожарский получил в Ярославле предложение француза Жака Маржарета о совместных действиях против интервентов. Однако Пожарский решил отказать ему, поскольку Маржарет, служивший некоторое время в русском войске, затем перешел на сторону Лжедмитрия.

«В 1613/14 г. Девятой Федоров и Матвей Тимофеев Змеевы местничали с казанским воеводой П. И. Секириным. Оба Змеевы были жильцами, их родня служила по выбору (Калуга, Мещовск). В той же Казани с П. И. Секириным местничал и О. Я. Прончищев, назначенный туда головой, и выиграл дело. Против Секирина там же местничал и Сунгур Семенов сын Соковнин, также голова в Казани; последний был, вероятно, братом выборного Степана Соковнина, его родня - стрелецкие головы, выборные по Черни и Лихвину. Перфилий Секирин известен как видный участник II Ополчения, руководители которого направляли его в Новгород в качестве представителя при шведских оккупационных властях. Этот большой конфликт вызвал запрос Казанского приказа в Разряд относительно местнического положения никогда ранее не местничавшего воеводы: «Память ис Казанского Дворца, за приписью дьяка Ивана Грязева, 132-го году: велено выписати ис отпуску прошлого 122-го году, как были в Литовской земле под Кричевом воеводы князь Олексей Лвов да Перфирей Секерин, и челобитная Перфирья Секирина на Сенгура Соковнина, да челобитная ж Матвея да Девятого Змеевых з братьею и с племянники на Перфирья Секирина и выписка под челобитными, как были воеводы князь Олексей Лвов да Перфирей Секирин в войне, и какова память о том дослана в Казанской дворец». Видимо, дело решалось в Приказе Казанского дворца, которому был подчинен воевода; сами эти свары могли быть отголосками своевольства и попыток неповиновения казанской служилой корпорации недавнего времени (Ю. М. Эскин. Очерки истории местничества в России XVI-XVII вв.).

Сохрались и такие сведения: в 1614 г. воеводам князю Алексею Михайловичу Львову и Перфилию Ивановичу Секирину указано было идти в Литовскую землю войною; с ними посланы: дворяне и дети боярские понизовых городов, казанские князья, мурзы и татары, чуваши и черемисы. Собираться велено в Калуге, оттуда через Брянск идти в Литву на Кричевые места.

Жалованы за осадное Москосвкое сиденье 1618 года землями и в Рязанском уезде, где на реке Брусне есть даже село Секирино.

Но и после этого Перфилий Иванович не успокоился: «В 1622 г., 6 января, князь Григорий (Волконский – С.В.) стоял у сказки о пожаловании в окольничьи князя А. В. Сицкого. Февраля 2 он обедал у государя в Столовой избе с Пожарским и Морозовыми также 14 марта, когда у стола был святой патриарх, и 14 и 26 апреля, после чего поехал в Пронск с порученьем устроить осаду. В начале сентября Григорий Константинович возвратился в Москву; 8 числа обедал у государя в Столовой избе; 21, когда государь поехал в Сергиев монастырь, остался для дел с Воротынским и Сицким. Декабря 6 стоял у сказки о пожаловании в окольничьи князя Д.И. Долгорукова; 25 числа объявлял Юргенского царевича Авгана, приехавшего служить Великому Государю, и, после объявления, сидел подле него с князем Д.М. Пожарским и с боярином М.Б. Шепным. В этот же день на князя Григория бил челом Перфилий Секирин, коему сказано было, «что он плутует».

Вполне возможно, что причины «плутовства» Перфилия Ивановича были вполне обоснованными, как и причины его «местнических споров», которые были напрямую связаны с гонениЯми боярства открытых на князя Пожарского и его единомышленников. Вот что пишет по этому поводу Руслан Скрынников: «Освободительное движение выдвинуло много талантливых воевод и государственных деятелей. В их числе были Минин и Пожарский. Военное дарование Пожарского достигло расцвета. Однако знать, едва не пустившая ко дну корабль русской государственности, не могла простить ему ни его способностей, ни его худородства.
Неугомонный Гаврила Пушкин, предавший нескольких царей и усердно служивший Гонсевскому, первым использовал местнические порядки, чтобы положить конец военной карьере Пожарского. В думе Пушкин стоял на низших ступеньках. Поэтому царь именно ему поручил обнародовать указ о пожаловании Пожарского в бояре. Упрямый Пушкин отказался выполнить царское распоряжение. Князь Дмитрий, уверенный в прочности своего положения, не оценил опасности и не подал встречного челобития на Гаврилу. Прошло полгода, и Пожарский осознал, что не получит никаких воеводских постов, пока не заставит бояр считаться со своим «родословием».
Воцарение Михаила Романова подняло наверх немало случайных людей, не обладавших никакими достоинствами, кроме родства с государем и его матерью. Временщиками Михаила стали братья Салтыковы. Король Сигизмунд в свое время хвалил их за верную службу и жаловал поместьями. Борис Салтыков позже других примкнул к освободительному движению и не сыграл заметной роли в боях с захватчиками. Ко времени коронации его сомнительное прошлое было предано забвению. Осведомленные люди говорили, что в Москве дума ничего не решает без ведома и согласия Бориса Салтыкова: не дядя Иван Романов, а Салтыков правит делами не по своему званию, а по родству со старой монахиней Марфой, матерью Михаила.
Царь сделал Бориса сначала кравчим, а затем боярином. Он поручил Пожарскому представить нового боярина двору и народу. Прославленный воевода не мог закрыть перед Салтыковым двери думы. Но он постарался подорвать его непомерное влияние и затеял с ним местнический спор.
Чтобы доказать свое старшинство, Борис имел наглость сослаться на службы родного дяди Михаила Глебовича Салтыкова, самое имя которого стало в глазах всякого русского символом национального предательства. Среди бояр доводы Бориса, понятно, не вызвали возражений. Возмущенный Пожарский отказался подчиняться приказу сидевшего на троне юнца и съехал к себе на двор, сказавшись больным. Романов не осмелился тронуть воеводу. Но в тот вечер за столом его собрались Мстиславский, Одоевский, Федор Головин. Они настояли на том, чтобы сурово наказать Пожарского. Бояре послали за Пожарским дворянина Перфилия Секирина, служившего при нем в Ярославле и исполнявшего его поручения. Секирин отвел воеводу на двор к Борису Салтыкову. Выданный головой Пожарский должен был поклониться своему недругу до земли и, стоя на коленях, выслушать все, что тот скажет. Подвергнув князя Дмитрия поруганию, Салтыков объявил ему прощение и отпустил восвояси.
В те времена невозможно было придумать худшего унижения. Князю Дмитрию бесчестье казалось вдвойне обидным. Заслуги освободителя Москвы были зачеркнуты начисто. Поражение в местническом споре фактически лишало Пожарского права занимать высшие военные посты в государстве. Страна стояла на пороге новых военных испытаний, но князя Дмитрия грубо отстранили от руководства военными делами. Местническая «казнь» была кошмаром для тех, кто превыше всего ставил родовую честь. Случалось, выданный головой боярин надевал монашеское платье и навеки прощался с мирской жизнью. Другие изменяли присяге и переходили на сторону врага. Но князь Дмитрий выдержал экзамен. Не менее чувствительный к местническим придиркам, чем другие обедневшие аристократы, он тем не менее не ожесточился на людей и не изменил своим принципам. Он претерпел все, хотя горький осадок обиды надолго отравил ему душу.
Бывшие кремлевские сидельцы ликовали при виде унижений, выпавших на долю того, кто возглавил народную борьбу против них».

В истории Смутного времени отметился еще один из Секириных, также посол – Иван Борисович.
Вот, что пишет по этому поводу Я.Н. Рабинович в своем очерке «Пропавшее посольство»: «В августе 1613 г. из Новгорода в Москву было отправлено посольство игумена Отенского монастыря Дионисия. Сведения об этом посольстве чрезвычайно скудны и запутанны.
…Новгородцы обращались к «московским сословиям», т.е. игнорируя царя Михаила Романова, с предложением возвести на русский престол Карла Филиппа. В состав данного посольства вошли «Отенского монастыря тгумен Дионисий да дворяне Воин Новокшенов, да Петр Лутохин, да Иван Секерин».
…Иван Борисович Секирин, … помещик Водской пятины, вместе со шведами участвовал в осовобождении Новгородской земли от тушинцев в 1609 г., тогда же он вел переговоры с мятежным Ивангородом, призывая жителей признать власть Василия Шуйского. В июле 1613 г. Иван Борисович Секирин вместе с игуменом Дионисием и Петром Лутохиным «приложил руку» под приговором от боправке посольства арх. Киприана в Выборг. …Послы … должны были просить (шведского – С.В.) королевича, чтобы он защитил их от всех врагов и «стал государем Новгородского государства» …
…Послы во главе с игуменом Дионисием должны были сообщить московским боярам о прибытии Карла Филиппа в Выборг и требовать от них немедленной отправки к принцу полномочных московских послов, чтобы «учинить крепкий договор … к совершению добре начатого дела касательно избрания его, королевича, всея России царем».
…Дионисия и его спутников задержали … в августе 1613 г. в Торжке, где они находились долгое время.
…В дальнейшем новгородские власти вплоть до весны 1615 г. не считали участников посольства Дионисия изменниками, их поместья не были конфискованы.
…Судьба большинства членов посольства арх. Дионисия хорошо известна. Их всех в 1614 г. отправили в Сибирь, но не в ссылку, а воеводами в отдаленные города: в Тюмень, Тару, Сургут, Томск, Мангазею. Это было в практике правительства Михаила Романова – отправлять бывших политических противников, сторонников польского королевича Владислава, воеводами в Сибирь. …В книгах разрядных, опубликованных еще в 1853 г., записано под 1615 г.: «…В Томском городе Гаврило Хрипунов да Иван Секирин…».
На следующий год (1616) Ивана Секирина перевели из жалекого Томска вторым воеводой в Тюмень, где он оставался помощником первого воеводы князя Федора Конкординова и в 1617 г. …
За эти три-четыре года, находясь на воеводском посту, Секирин, Корсаков, Лутохин и Новокщенов сумели достать себе немало ценной пушнины.
…сведения о дальнейшей судьбе Ивана Секирина и членов его семьи после Смуты. И.Б. Секирин умер после 1630 г., пережив свою жену и нескольких детей. В своей челобитной царю Михаилу Федоровичу лн просил похоронить его пятилетнего сына Савву, умершего 21 декабря 1629 г., в Антониевом монастыре, где были погребены отец, жена, дядя и дети И.Б. Секирина».
В «Боярском списке XYIII века» перечислено более двадцати представителей этой дворянской фамилии, бывших на военной службе.
И совершенно не случайно сын камчатского ссыльного Козьмы Секирина был пожалован дворянским чином казачьего сотника – видимо, Иван Кузьмич не был лишен наследственного дворянского звания, как и его собственные сыновья.
Последние известные нам сведения о камчатских Секириных относятся к 1843 году: «Матрос-рулевой Роман Лукич Слободчиков – из камчатских казаков. В 1836 г. служил на военном боте “Алеут”, ходил на нем в Охотск, Нижнекамчатск, Тигиль. С 1844 г. – на боте “Камчадал”. В 1843 г. за дерзкие слова, сказанные командиру бота “Алеут” прапорщику Секерину, разжалован из квартирмейстеров в матросы».
Впоследствии вместе с Камчатской экипажной ротой Секерины, видимо, переведены в Николаевск-на-Амуре.
И еще одна историческая подробность, связанная с этой фамилией, которая больше говорит не об истории фамилии, а о нравах того времени: «Козлов-Угренин по определении его туда предпринял – по мнимому долгу начальника – объехать всю Камчатку. Для сего предварительно заставлены были камчадалы расчищать дороги и вырубать лес. Вместо того, что там всегда употребляются для проездов обыкновенные нарты, в которых нельзя более поместиться, как одному пассажиру и другому ямщику – Козлов-Угренин имел превеликий возок, в который камчадалы должны были запрягать от 50-ти до 60-ти, да под прочих великую Свиту его составлявших от 200 до 250-ти собак. Для сего числа собак камчадалы не могли иметь достаточного корму – и потому все почти они подохли. Летом ехал Козлов-Угренин вверх по реке Камчатке в нарочно построенном судне, которое камчадалы тащили от зори до зори по пушечному выстрелу с того судна».
Представьте себе коротышку «с большими выкатившимися глазами, на коих коварство и злоба положили печать свою, с язвительною улыбкою на лице, скороговорящего, вспыльчивого, часто пьяного, дерзкого до безумия, следовательно, и высокомерного до нестерпимости» – это и есть Козлов-Угренин.
22 января 1787 г. возок полковника, в котором была устроена железная печка для обогрева начальника и его любовницы – жены унтер-офицера Секерина, двинулся из Гижиги на Камчатку. Его сопровождал конвой из пятидесяти казаков и десяти человек прислуги – это и была свита, которую везли 250 собак. Впереди этого каравана ехали городничий и исправник Гижигинского округа и выгоняли жителей окрестных мест на вырубку ольховника и кедрача, мешавшему проезду угренинского каравана. В каждом селении, где останавливался начальник, ему подносили чащины – подарки – по шкурке соболя или лисицы с каждого инородца. Свита в это время вела оживленную торговлю – не смея перечить большим начальникам, коряки и камчадалы отдавали драгоценные меха за пущие безделицы».


«Угренин же в это время продолжал свое путешествие по реке Камчатке. Орленков собрал камчадалов со всех окрестных острожков, чтобы они, как бурлаки на Волге, тянули в верховья против течения это “нарочно построенное судно” – большой плот, который был установлен на нескольких батах – тополевых долбленых лодках. На плоту было две рубки. Одна с двумя каютами – для Угренина с Секериной, а другая для кухни. Впереди стояла пушка, а над рубкой был поднят флаг. Еще два таких же плота были построены для секретаря Козлова-Угренина, Воронова и прислуги. За плотами двигался речной караван из пятидесяти батов с конвоем, продовольствием и различным походным инвентарем...»
“Во всех селениях, – читаем мы у А. С. Сгибнева, – встречали Угренина по распоряжению исправника с хлебом-солью и соболями”.
Что же касается сотника Ивана Кузьмича Секирина, родного деда Варвары Семеновны Гурьевой, то он, как и его зять, Семен Сильверстович Гурьев, не примкнул к Большерецкому бунта и был арестован Беньевским, содержался под стражей, пока бунтари не покинули Большерецкий острог и добравшись до Чекавинской гавани, где зимовал галиот «Святой Петр», и не вышли в открытое море.
Два года подследственных по Большерецкому бунту, доставленных в Иркутск за неоказание достойного сопротивления бунтарям, держали в тюрьме, а потом освободили, посчитав пребывание под арестом и следствиеми достаточным наказанием за их вину. По всей видимости, у Ивана Секирина были еще дети, от которых и произошли будущие унтер-офицеры…
Но след их пока еще теряется в истории.