Дело царевича Алексея Петровича. 1716—1718. Извлечение из сочинения В. Бергмана «История Петра Великого». 1833
Следствие по делу царевича Алексея Петровича и его смерть в 1718 г. подробно освещены в «Истории Петра Великого» лифляндского писателя В. Бергмана (1772—1856). При создании глав, посвященных несчастному царевичу, автор широко использовал и цитировал документы, собранные в VI части «Деяний Петра Великаго…» (М., 1788) И.И. Голикова (1735—1801), единственного в то время серьезного источника по изучению петровского царствования. В. Бергман приводит выдержки из манифеста 3 февраля 1718 г. об отречении Алексея Петровича от престола с перечислением его «преступлений», ответы царевича во время допросов, показания его наперсницы Ефросиньи, письмо Евдокии Лопухиной Петру I и др.
См. подробнее о картине Н.Н. Ге "Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе". 1871. ГТГ
Тема внутренняя политика
Исторический период Новое время
Территория Российское государство
Народ русские
Персоналии Апраксин Ф. М., адм.; Афанасьев И. Большой, камердинер Алексея Петровича; Веселовский А., русск. резидент в Австрии; Глебов С. Б., майор; Вяземский Н. К., учитель Алексея Петровича; Гюйссен (Гизен), Генрих, барон, воспитатель Алексея Петровича; Долгорукий В. В., кн., генерал; Долгорукий Я. Ф., кн., сенатор; Досифей, еп. ростовский; Кикин А. В., адмиралт. советник; Евдокия Федоровна (Лопухина), царица; Кейль, секретарь гр. Шенборна; Мария Алексеевна, царевна; Меншиков А. Д., кн., генералиссимус; Петр Петрович, царевич, сын Петра I; Плейер (Блеер) О. А., австр. посол в России; Румянцев А. И., генерал-адъютант; Самарин М. М., сенатор; Скорняков-Писарев Г. Г., капитан-поручик; Толстой П. А., тайный советник, сенатор; Федорова, Афросинья (Ефросинья), фаворитка Алексея Петровича; Шарлотта Христиана София Брауншвейг-Вольфенбютельская, жена Алексея Петровича; Шенборн, гр., имперский вице-канцлер; Стефан Яворский, церк. деятель
Язык оригинала немецкий
Язык перевода русский
Библиография
Голиков, Иван Иванович (1735—1801). Деяния Петра Великаго, мудраго преобразителя России: Собранныя из достоверных источников и расположенныя по годам. Ч. VI. — М.: Унив. тип., у Н. Новикова, 1788; Собрание документов по делу царевича Алексея Петровича, вновь найденных Г.В. Есиповым; С прилож. рассуждения М.П. Погодина. — М.: Имп. Общ-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1861.
Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Кн. 3. Вып. 6. — М.: 1992 (Репринтное воспроизведение издания: СПб., 1876); Семевский М. Тайная канцелярия при Петре Великом. – М.: Эксмо, 2008; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 17—18. — М.: Мысль, 1993; Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. 6: Царевич Алексей Петрович. — СПб.: Тип. II Отд-ния собств. е.и.вел. канцелярии, 1859; Погодин М.П. Суд над царевичем Алексеем Петровичем. Эпизод из жизни Петра Великого. — М.: Тип. А. Семена, 1860 (См. Русская беседа. 1860. № 1); Казнь царевича Алексея Петровича / Сообщил Л.А. Карасев // Русская Старина. 1905. Кн. 8, август.
Образовательный уровень основная школа, углубленное изучение
Источники Составитель – Пелевин Ю.А.; текст – Бергман, Вениамин (1772—1856). История Петра Великого. В 6 т. Т. 4 / Соч. Вениамина Бергмана; Пер. с нем. Егор Аладьин. — СПб.: Тип. К. Вингебера, 1833.
Ге Н.Н. Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе. 1871. ГТГ
ГЛАВА II.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА,
ИЗ НЕАПОЛЯ, В МОСКВУ.
Нить исторических событий проводит нас теперь к горестному для Петра I процессу с его несчастным сыном.
Успех, увенчавший посольство Толстого и Румянцева в Италию, розыскание в самом корне преступных замыслов царевича против отца и государя, равно достойная кара виновным — вот причины, побудившие монарха отправиться в Москву, в стенах коей скрывалась большая часть противников преобразования: поэтому ли, или по многолюдству первопрестольного града, он долженствовал быть сценою ужасов. Притворство царевича Алексея при получении первого родительского письма и неискреннее отречение его от трона были в особенности следствием советов и наущений Александра Кикина и Никифора Вяземского: эти-то люди — из привязанности ли к старине, или из частных неудовольствий на монарха, или из честолюбивых видов, руководя ослепленным юношею, одобряли его медленность в ответах царю, намерение вступить на время в монастырь, и напоследок, самое бегство.
По совету Кикина и Вяземского царевич слег в постель, когда узнал, что родитель хо-[C. 166]тел посетить его пред отъездом своим за границу, обманывал монарха, уверяя его в искреннем расположении своем к монашеству, и, тревожимый не вовсе еще уснувшею совестью, искал успокоения и отрады в беседах с необразованными и развращенными попами, недостойными своего сана, но достойными имени фарисеев.
Когда сестра монарха, Мария Алексеевна, преданная старине и знавшая образ мыслей своего племянника, отправлялась к водам в Карлсбад, то сопровождавший ее Кикин обещал царевичу приискать для него надежное убежище.
Посланный Петром I из Копенгагена к царевичу, Сафонов нашел Алексея Петровича в его деревне Рядках, близ Ижоры: распутствуя в этом уединении с своими друзьями, видевшими в царевиче восходившее для них солнце, и питая преступные надежды, безнравственный юноша вел здесь жалкую жизнь.
Побуждаемый письмом родителя своего к отъезду, Алексей Петрович 24 августа 1716 прибыл в С.-Петербург, убедил Меншикова в необходимости поездки своей в Копенгаген, получил от князя 1000 червонных и 2000 рублей от некоторых сенаторов: никто из них не подозревал истинных намерений царевича.
В Риге таможенный инспектор Исаев выдал ему еще 5000 червонцев и 2000 рублей: эти выдачи облегчили царевичу его бегство и вместе доказали свету, сколь обширною свободою пользовался в государстве сын Петра I.
Только ревностнейшим приверженцам Алек-[C. 167]сея Петровича была известна истинная цель этой поездки. Отправившаяся с царевичем любовница его, Афросинья, вовсе не знала об оной; дворецкий его Иван Афанасьев старший несколько догадывался об этом.
Еще и сам царевич не знал, как и куда бежать ему от своего родителя; он не мог еще решиться, ехать ли ему во Францию или отправиться в Италию, но, встретившись в Либаве с возвращавшеюся из-за границы теткою своею Мариею Алексеевною, узнал от Кикина, что сей последний нашел для него безопасный приют в столице императора.
Условясь обо всем с Кикиным, царевич, по совету его, требовал к себе Афанасьева. Кикин пред отъездом из Либавы просил Алексея Петровича в случае удачного исполнения их замысла уведомить его об этом следующими, не для всех понятными словами: что он проехал Гданьск благополучно от конфедератов и поехал в путь свой.
Из Либавы царевич отправил к своему родителю письмо, писанное будто бы из Кенигсберга, и снова старался обмануть монарха, уверяя его в своей покорности. Вероятно, Алексей Петрович несколько времени дожидался в Либаве прибытия Ивана Афанасьева, долженствовавшего привезти с собою его драгоценные вещи: потому что даже в декабре никто еще не подозревал царевичева побега.
Вскоре Алексей Петрович прибыл в Вену и, к собственному унижению самого себя, старался оправдать побег свой пред австрийским вице-канцлером графом Шенборном. В след-[C. 168]ствие этого царевичу было обещано покровительство императора и вслед за тем убежищем для него назначена Тирольская крепость Эренберг. Он проживал здесь до тех пор, пока известие о сделанном Румянцеву поручении не принудило его к дальнейшему бегству: Алексей Петрович отправился в Неаполь, принадлежавший тогда императору. Тамошний вице-король назначил замок Ст. Эльмо местом пребывания царевича, и сей последний проживал там под чужим именем.
Но Толстой и Румянцев открыли вскоре и это убежище Алексея Петровича: поставляя вице-королю на вид данное им от русского царя полномочие, родительские права монарха и опасность войны с Россией — в то время, когда война с Турцией тяготила уже Австрию, Толстой и Румянцев довели дело до того, что царевич, не хотевший сначала и видеть сих уполномоченных, принял от них письмо своего родителя и, по-видимому, добровольно повиновался ему. <…> [C. 169]
<…>
Из царского письма к Меншикову, от 4 февраля 1718, видно, что Алексей Петрович накануне пред тем прибыл уже в Москву и что еще до приезда его постановлено было отрешить его от наследования престола. [C. 171]
ГЛАВА III.
МАНИФЕСТ ПРОТИВ АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА.
В обнародованном 3 февраля, о преступлениях царевича, манифесте было сказано:
«Что большей части подданных российского монарха должно быть известно, с какою родительскою заботливостью старался он о воспитании перворожденного сына своего Алексея, но что все старания сии оставались тщетными; ибо царевич не внимал ни ласкам, ни гневу, ни даже отеческим наказаниям».
«Дабы обучить его воинскому делу, яко первому из мирских дел для обороны своего отечества, царь брал царевича во многие кампании воинские, удаляя впрочем всегда от опасностей, в которых монарх не щадил самого себя».
«Чтобы образовать в царевиче будущего государя, он был неоднократно оставляем в Москве для заведывания некоторыми отраслями государственного управления и был посылан к чужеземным дворам; но семя учения на камени пало, понеже царевич не точию оному следовал, но упражнялся непрестанно в обхождении с непотребными и подлыми людьми, которые грубые замерзелые обыкности имели».
«Желая отвратить царевича от таких непотребств, государь склонил его избрать себе в супружество из знатных чужестранных го-[C. 172]дарей свойственницу, и он, улюбя внуку тогда владеющего герцога Вольфенбиттельского и свояченицу родную его величества, государствующего цесаря Римского, сочетался с нею браком, но супружество cиe сопровождалось несогласием и ссорами, царевич не исправлялся нисколько, и напоследни еще при оной жене своей взял некакую бездельную и работную девку, и со оною жил явно беззаконно, оставя свою законную жену, которая потом вскоре и жизнь свою скончала, хотя и от болезни, однако ж не без мнения, что и сокрушение от непорядочного его жития с нею много к тому вспомогло».
«Когда царевичу было объявлено, что монарх, не имевший еще другого сына, решился оставить по себе престол лучше чужому доброму, неже своему непотребному, то царевич, сознавая себя во всем виновным и недостойным трона, изъявлял желание свое постричься в монахи».
«По прошествии данного на размышление срока, царевич, платя родителю своему неблагодарностью, бежал из С.-Петербурга, забрав с собою денег и помянутую женку, с которою беззаконно свалялся, и обременил Императорский Двор несправедливыми на царя жалобами и клеветами, скрывался под чужим именем, не хотел видеть присланных к нему царских уполномоченных, и напоследок, вынужденный необходимостью, принял от них письмо государя и решился возвратиться в Poccию».
«И хотя, — сказано далее в сем манифесте, — он сын наш, за такие свои противные от давных лет против нас, яко отца и государя своего, поступки, особливо ж за cиe на весь [C. 173] свет приключенное нам бесчестие чрез побег свой и клеветы, на нас рассеянные, от нас, яко злоречивый отца своего и сопротивлялся государю своему, достоин был лишения живота, однако ж мы, отеческим сердцем о нем соболезнуя, в том преступлении его прощаем и от всякого наказания освобождаем, однако ж, в рассуждении его недостоинства и всех вышеписанных и непотребных обхождений, не можем по совести своей его наследником по нас престола российского оставить, ведая, что он по своим непорядочным поступкам всю полученную по Божией милости и нашими неусыпными трудами славу народа нашего и пользу государственную утратит, которую с каким трудом мы получили, и не токмо отторгнутые от государства нашего от неприятелей провинции паки присовокупили, но и вновь многие знатные города и земли ко оному получили, також и народ свой во многих воинских и гражданских науках к пользе государственной и славе обучили, то всем известно. И тако мы, сожалея о государстве своем и верных подданных, дабы от такого властителя наипаче прежнего в худое состояние не были приведены, властью отеческою, по которой по правам государства нашего и каждый подданный наш сына своего наследства лишить и другому сыну, которому хочет оное определить, волен, и яко самодержавный государь для пользы государственной лишаем его сына своего Алексея за те вины и преступления наследства по нас престола Всероссийского, хотя б ни единой персоны нашей фамилии по нас не [C. 174] осталось, и определяем и объявляем по нас помянутого престола наследником другого сына нашего Петра, хотя еще и малолетна суща; ибо иного возрастного наследника не имеем; и заклинаем прежде помянутого сына нашего Алексея родительскою нашею клятвою, дабы того наследства ни в которое время себе не претендовал и не искал; желаем же от всех верных наших подданных духовного и мирского чина и всего народа всероссийского, дабы по сему нашему изволению и определению сего от нас назначенного в наследство сына нашего Петра за законного наследника признавали и почитали, и во утверждение сего нашего постановления на сем обещаем пред Святым алтарем, над Святым Евангелием и целованием креста утвердили. Всех же тех, кто сему нашему изволению в которое-нибудь время противны будут и сына нашего Алексея отныне за наследника почитать и ему в том вспомогать станут и дерзнут, изменниками нам и отечеству объявляем. И сие для всенародного известия повсюду объявить и разослать повелели». [C. 175]
ГЛАВА IV.
НАЧАЛО ПРОЦЕССА ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ.
Утром 3 февраля гвардейские полки и две роты гренадер заняли все городские ворота Москвы. Знатнейшие светские и духовные особы собрались в зале Кремлевского дворца, где они долженствовали быть свидетелями победы, одержанной чувствами государя над чувствами родителя.
Алексей Петрович был введен в залу без шпаги: приблизясь к отцу своему, он пал к ногам его и не только словесно сознавал великость своих преступлений, но еще подал царю повинную, следующего содержания: «Всемилостивейший государь батюшка, понеже узнав свое согрешение пред вами яко родителем и государем своим, писал повинную и прислал оную из Неаполя, так и ныне оную приношу, что я, забыв должность сыновства и подданства, ушел и поддался под протекцию цесарскую. И просил его о своем защищении. В чем прошу милостивого прощения и помилования. Всенижайший и непотребный раб, и недостойный назватися, сын Алексей».
Помянутый выше манифест был прочтен царевичу пред всем собранием, и он подтвердил отречение свое от престола следующею присягою: [C. 176]
«Аз нижеименованный исповедую пред Святым Евангелием, что понеже я за мое прегрешение против моего государя и отца, его царского величества, лишен мне принадлежащего права наследства: я оное, ради моего прегрешения и неспособности, признаваю за праведное. И того ради обещаюся и клянуся Всемогущим Триипостасным Богом и судом его, что я воле моего государя и отца во всем повиноваться хощу; также наследства в государстве никогда, ни в какое время и никаким образом искать, или желать, или принимать не буду, напротив того признаваю я за истинного законного наследника брата моего царевича Петра Петровича, в чем целую Святой крест и Евангелие и подписую cиe собственною рукою».
Все находившиеся во дворце министры, генералы, офицеры и знатнейшие граждане присягнули, по прочтенному им присяжному листу, царевичу Петру Петровичу, яко будущему государю, и формально отреклись от прежнего наследника престола.
Из дворцовой залы царевич и все собрание последовали за монархом — в Успенский собор, где манифест был прочтен снова и духовенство, вместе с народом, присягнуло в верности новому наследнику престола: форма присяги была разослана впоследствии времени по всему государству, даже и во вновь завоеванные провинции. [C. 177]
Алексей Петрович должен был присягу свою подтвердить причащением Святых Тайн; и потом, для расспросов о его преступных советчиках, был отвезен в Тайную Канцелярию, находившуюся в селе Преображенском.
Прощение было обещано виновному царевичу с тем условием, чтобы он открыл по сущей истине все обстоятельства своего побега и побудительные к оному причины: почему на другой же день предложены ему вопросные пункты, в заключении коих было сказано: «Все, что к сему делу касается, хотя чего здесь и не написано, то объяви и очисти себя, как на сущей исповеди; ежели же что укроешь, а потом явно будет, на меня не пеняй; понеже вчерась пред всем народом объявлено, что за cиe пардон не в пардон». [C. 178]
Так как ответы несчастного царевича преисполнены мелочных повторений, обнаруживающих в нем малодушного преступника, то мы извлечем из них только то, что относится к самому существу дела.
1) Главнейшими руководителями царевича в неповиновении его родителю, в притворном отречении от трона и в избрании монашеского звания (вить де клобук не прибит к голове гвоздем, можно его и снять) были упомянутые выше: Александр Кикин и Никифор Вяземский. Сверх того, Алексей Петрович объявил, что на счет первого ответного письма своего к царю советовался он с князем Василием Владимировичем Долгоруким и Федором Матвеевичем Апраксиным; что Долгорукий говорил ему: давай де писем хоть тысячу, еще де когда что будет, старая де пословица: улита едет, коли то будет, это де не запись с неустойкою, как мы преж сего меж себя давывали; Апраксин же обещал склонить царя поступить согласно с желанием сына, что духовный отец его, С.-Петербургский протопоп Георгий, хотел говорить рязанскому митрополиту о принужденном будто бы пострижении царевича в монахи; что об этом же писал он, царевич, к Кикину и другому духовному отцу, Иакову; но что любовница его предварительно не знала о побеге и увезена из С.-Петербурга обманом, потому что царевич просил ее проводит его до Риги, говоря, что он едет в Вену, с тайными от мо-[C. 179]нарха поручениями касательно Оттоманской Порты.
2) Во время тяжкой болезни царя Алексей Петрович не имел ни с кем разговоров о его кончине.
3) О побеге царевич давно уже и неоднократно говаривал с Кикиным. Сей последний советовал ему, пробыв за границею года два-три, под предлогом пользования водами, посетить Голландию или Италию и потом приискать себе убежище в Вене или Париже. По совету же Кикина посланное из Либавы письмо означено писанным будто бы из Кенигсберга. Самый побег был известен только тому же Кикину и управителю Ивану Афанасьеву большому. Последние письма в Poccию были отправлены царевичем из Штаргарда не только к Кикину, но к Никифору Вязямскому, Федору Дубровскому, Ивану Нарышкину и к Сибирскому царевичу, в одинаковой силе, дабы чрез то отклонить подозрение от Кикина, который сверх того советовал царевичу: будет де отец к тебе пришлет кого тебя уговаривать, то не езди, он де тебе голову отсечет публично.
4) Во время укрывательства своего царевич дважды получил известия из России, чрез графа Шенборна, уведомлявшего притом Алексея Петровича о том, что убежище его сделалось известным царю, и приславшего копию с письма австрийского резидента в С.-Петербурге Блеера, писавшего, что о царевиче есть некакие розыски домашними его, что заметны беспокойства в армии, находящейся в Мекленбургском герцогстве, что умышляют на жизнь царя с тем, [C. 180] чтобы царицу с сыном сослать, где ныне старая царица, а ее взять к Москве и сына ее, который пропал без вести, сыскав, посадить на престол и протчее.
5) По настоятельному требованию секретаря графа Шенборна, Кеиля, царевич писал из Неаполя два письма в Poccию: одно к сенаторам, а другое к архиереям для того, чтобы уничтожить слухи, будто он умер или пойман и сослан в Сибирь. Царевичу не позволили взять копий с этих писем, от 8 мая 1717 года, равно не осталось у него и черновых, но, сколько он припомнит, они были следующего содержания: «Я чаю вам, и всем, удивительно, мой безвестный отъезд, на что меня принудило великое озлобление, что едва и в монашество не облекли, но Бог дал мне случай отлучиться, под охранение некоторой высокой особы (понеже мне именовать никого не велено), обретаюсь до времени, когда Господь повелит возвратиться, прошу, не забудьте меня. А будет кто от хотящих в людях память о мне загладить и будет разглашать, что я умер или что иное худо, не извольте верить, и других утвердить, понеже жив есмь, и в добром здравии, Богу, и благодетелем моим хранящим мя, которые меня обещались не оставить и во великой нужде помогать, а я вам и всему отечеству доброжелательный до гроба моего».
При отъезде Алексея Петровича из Вены, граф Шенборн говорил ему: «Цесарь де тебя не оставит, и будет де случай, будет по cмepти отца, и вооруженною рукою хочет тебе помогать на престоле». [C. 181]
Я вас не о том прошу, — отвечал царевич, — только чтоб содержать меня в своей протекции, а иного я не желаю.
Сверх того царевич показал, что он от разных в разные времена слышал, а достойны к доношению: слышал я от Сибирского царевича, что говорил де мне Михайло Самарин, что де скоро у нас перемена будет, будешь ли де ты добр ко мне, будет де тебе добро будет, а что де Самарин говорит, то сбывается: сказал Сибирский; а какая перемена не явил; еще ж он мне сказал в марте месяце 1716 года, в апреле де месяце, в первом числе, будет премена, и я стал спрашивать, что? И он сказал, или де отец умер, или разорится Питербург, а я де во сне видел. И как оное число прошло, я спросил, что ничего не было, и он сказал, что де может быть в другие годы, в сей день, я де не сказывал, что нынешнего года, только смотрите апреля первого числа, а когда де, я не знаю. Никифор Вяземский, приехав с Москвы и в Торун, сказывал мне, что слышал де я от Александра Сергеева, что государю больше пяти лет не жить, а откудова де он ведает, не знаю. Будучи при Штетине, князь Василей Долгорукий, едучи верхом, со мною говорил: кабы де на государев жестокий нрав, да не царица, нам бы де жить нельзя, я бы де в Штетин первый изменил».
Через несколько дней по подписании сих пунктов царевичем некоторые соучастники и единомышленники его были подвергнуты пытке и допросам: опасаясь, чтобы сим способом не [C. 1