царь Павел

А.Н. Сахаров
Павел I

Павловское царствование, как никакое другое в истории российского самодержавия, долгое время было окутано плотной завесой молчания, изъято из гласного исторического освещения, став преимущественно предметом устного потаенного предания. Формула забвения содержалась уже в знаменитой декларации Манифеста 12 марта 1801 г., возвестившего воцарение Александра I, о его намерении «управлять „…“ по законам и сердцу в бозе почивающей августейшей бабки нашей». Стало быть, непосредственно следовавший за тем период царствования ее сына – отца нового императора как бы вычеркивался из сознания современника, упразднялся как историческая реальность.

В немалой мере этому способствовали, конечно, и весьма щекотливые обстоятельства внезапной кончины до того вполне здорового Павла I. «Главным образом, по этой причине, – подчеркивал историк павловского времени М.В. Клочков, – в России в течение нескольких десятилетий не было специальных работ, посвященных царствованию Павла во всей его совокупности». На протяжении XIX в. оно фактически было признано государственной тайной. Все столетие действовали строжайшие цензурные запреты в отношении не только трагедии 11 марта 1801 г., но и павловской эпохи в целом, особенно если дело касалось широкой читательской аудитории. Запреты эти, несколько ослабленные в 1901 г. (в частности, в связи с выходом фундаментального труда о Павле официозного историка Н.К. Шильдера), были отменены, да и то не полностью, лишь после 1905 г. По точному определению поэта, критика и историка литературы В.Ф. Ходасевича, глубоко интересовавшегося павловской эпохой, «правительство наше целое столетие ревниво оберегало память императора Александра Павловича в ущерб памяти его отца».

Как бы то ни было, в результате такого положения вещей невольно складывалось впечатление о павловском царствовании как о некоем историческом провале, когда, по словам другого крупного историка Е.С. Шумигорского, «государственная жизнь России словно бы остановилась на четыре года», – что было особенно заметно на фоне интенсивного изучения, начиная с 1860–1870-х гг., екатерининского и александровского царствований, о которых к началу XX в. сложилась уже обширная историческая литература.

Снятие цензурных запретов не привело, однако, к торжеству исторической истины. Аномалия в развитии «павловской» историографии, когда после длительного молчания на книжный рынок вдруг хлынул целый поток самых разнородных публикаций: от злых иностранных памфлетов до сокровенных архивных документов, обернулась тем, что историческая наука начавшегося столетия оказалась попросту не подготовленной к изучению павловской эпохи и к освоению всего многообразия новой исторической информации. Тем более что на поверхность всплыло множество мемуарно-эпистолярных свидетельств, вышедших из тех кругов русского общества рубежа XVIII–XIX вв. (столичного дворянства, военно-придворной знати, самих участников заговора), которые были острее всего задеты павловским режимом и заинтересованы в его всяческой компрометации. Естественно, что эти свидетельства были сосредоточены на самых темных сторонах правления Павла и что они вбирали в себя смутные слухи, невероятные подробности, иногда чисто легендарного и анекдотического свойства. Как верно было замечено тем же Е.С. Шумигорским, «анекдот в этом случае оттеснил историю», а «история таким образом превратилась в памфлет».

В самом деле, именно такого рода обличительные свидетельства, не прошедшие горнила исторической критики, взятые, так сказать, на веру, в значительной степени определили тональность освещения Павла даже в трудах крупных, авторитетных ученых того времени, принадлежавших к различным идейно-общественным течениям: от монархического до народнического. Но в оценках павловского царствования они оказывались, как правило, удивительно единодушными. Под их пером оно выступало как эпоха «произвола и насилия», «бреда и хаоса», «вакханалии деспотизма», «слепой прихоти» и самовластных капризов, а сам Павел, неспособный к сколь-нибудь разумным и систематичным действиям, представал «пугающим образом тирана и безумца». Под тем же углом зрения изображался Павел и в трудах известных иностранных историков XIX в., переиздававшихся тогда в переводах в России. Словом, Е.С. Шумигорский имел в 1907 г. все основания сказать: «Даже теперь, спустя сто лет, читая некоторые исследования об императоре Павле, мы как бы переживаем впечатления и слушаем отзывы самых пристрастных его современников».

Заполонив собой историческую мысль, пристрастно-обличительный взгляд на Павла проник и в историческую беллетристику начала XX в. да и более позднего времени. Нашумевшая в свое время пьеса Д.С. Мережковского «Павел I» в этом отношении особенно характерна. Основной ее пафос – осуждение самодержавия на примере сгущенных до предела мрачных свойств Павла – личности и правителя, гибнущего в результате им самим развязанной фантасмагории деспотизма. Отсюда ведет свое начало целая традиция уничижительного изображения Павла в искусстве. Подчеркивая абсурдность известных странностей, парадоксов, несуразностей импульсивного характера Павла в последние годы его жизни, авторы некоторых произведений искажали до неузнаваемости его реальный исторический облик и приходили к весьма рискованным обобщениям. Яркий пример тому – замечательный по своим литературным достоинствам рассказ Ю.Н. Тынянова «Поручик Киже». В нем получила свое художественное воплощение довольно спорная, более публицистическая, нежели научная, идея о безумии Павла как заостренной форме «самодержавного деспотизма», выдвинутая едва ли не впервые еще А.И. Герценом в середине прошлого века, когда о Павле и его эпохе мало что знали даже специалисты. Ведь не кто иной, как сам Герцен находил тогда же царствование Павла I «совершенно неизвестным у нас».

В начале XX в. наметилась тенденция и к исторически объективному его освещению, к проверке достоверности сомнительных и ложных показаний современников, к учету ценных исследований и документальных публикаций, проникавших все же со второй половины XIX в. на страницы редких изданий. Здесь в первую очередь должны быть названы известные книги упомянутого уже не раз Е.С. Шумигорского о Павле I, императрице Марии Федоровне и Е.И. Нелидовой. Менее известно, однако, что на той же точке зрения в отношении Павла стоял и В.Ф. Ходасевич, задумавший в 1913 г. о нем книгу. Сохранившиеся ее наброски и планы отмечены стремлением отрешиться от прежних стереотипов и глубже проникнуть в духовный склад его личности. Заметной вехой на том же пути стала капитальная монография М.В. Клочкова «Очерки правительственной деятельности времени Павла I» ( 1916 г.), развеявшая многие мифы о нем и его политике старой историографии.

Однако эти плодотворные усилия после революции 1917 г. были, по понятным причинам, искусственно прерваны и в течение всего советского периода над павловским царствованием снова нависла полоса забвения, если не считать его обстоятельного освещения в университетском курсе С.Б. Окуня ( 1948 г.). Другим важным исключением явилась вышедшая в 1982 г. книга Н. Эйдельмана «Грань веков», по сути дела реабилитировавшая павловскую тему в общественно-исторической мысли. В книге, с опорой на свежие источники, был выдвинут ряд новых, важных для понимания эпохи идей, а сам Павел представлен во всей сложности и противоречивости своей натуры.

Справедливости ради надо сказать, что традиция исторически объективного подхода к личности и деяниям Павла уходит своими корнями еще в глубины XIX в. В историографическом плане она связана прежде всего с именем знаменитого военного и государственного деятеля, творца военной реформы 1874 г. Д. А Милютина, выпустившего в 1857 г. второе издание «Истории войны 1799 года между Россией и Францией». Понятно, что фигура Павла I была затронута здесь лишь на фоне военно-исторической тематики книги, но впервые в научной литературе она была показана здесь достаточно непредвзято, и в характеристике Павла-великого князя, и его правительственной деятельности, и в оценке его личности. В дальнейшем, к сожалению, «павловские» страницы книги Милютина были прочно забыты, и интерес к ним возродился лишь в XX в.

В более широком, литературно-историческом плане важно отметить, что судьба Павла обратила на себя внимание А.С. Пушкина, со второй половины 1820-х гг. неизменно вызывала к себе его сочувствие и входила в сферу его творческих интересов. Именно Пушкину принадлежит знаменитая формула о Павле как «романтическом нашем императоре». В Дневнике и «Застольных разговорах» поэта мы находим десятки колоритных записей о Павле, Пушкин разрабатывал план драматического сочинения «Павел I», собирался включить описание его царствования в задуманный им труд о политической истории России XVIII в. – от Петра Великого «вплоть до Павла Первого».

Сильно занимала личность и нравственно-психологический облик Павла и Л.Н. Толстого, воспринимавшего его в том же ключе, что и Пушкин. В 1853 г. он писал: «Мне кажется, что действительный характер, особенно политический, Павла I был благородный, рыцарский характер». «Я нашел своего исторического героя, – сообщал Толстой П.И. Бартеневу в 1867 г. – И ежели бы Бог дал жизни, досуга и сил, я бы попробовал написать его историю». Спустя 40 лет, когда после снятия цензурных стеснений оживился интерес русской образованной публики к павловской эпохе, Толстой, погрузившись в чтение ставшей доступной тогда исторической литературы, снова возвращается к этому историко-художественному замыслу, оставшемуся, однако, неосуществленным.

Но еще задолго до того мыслящие, наиболее проницательные современники «романтического императора» без всяких предрассудков судили о бурной, полной надежд и треволнений, острейших коллизий и предельного напряжения павловской эпохе, отдавая себе отчет в том, что по историческому масштабу и значению она никак не соответствует своей кратковременности. «Кратковременное царствование Павла I, – писал декабрист В.И. Штейнгель, – вообще ожидает наблюдательного, беспристрастного историка, и тогда узнает свет, что оно было необходимо для блага и будущего величия России». А.П. Ермолов, сам пострадавший в молодости от павловских репрессий, два года проведший в костромской ссылке, тем не менее с течением лет, по словам собеседника-мемуариста, «не позволял себе никакой горечи в выражениях… Говорил, что у покойного императора были великие черты и исторический его характер еще не определен у нас».

Когда вечером 6 ноября 1796 г., через два часа после того, как Екатерина II испустила последний вздох, генерал-прокурор А.Н. Самойлов огласил в церкви Зимнего дворца манифест о ее кончине и восшествии на прародительский престол императора Павла Петровича, это был по тем временам уже достаточно немолодой человек – совсем недавно ему исполнилось 42 года. Царствовал же он, напомним, всего 4 года и 4 с лишним месяца.

Итак: 42 и 4 – как несоизмеримы эти величины! За всю 300-летнюю историю Дома Романовых это был весьма редкий случай вступления монарха на престол в столь позднем возрасте. Екатерина II, например, стала его обладателем в 33 года, сыновья Павла I Александр и Николай воцарились соответственно в 24 года и в 29 лет. Средний же возраст на момент воцарения у предшественников и потомков Павла I на романовском троне составлял около 30 лет. В старшем, нежели Павел I, возрасте российский престол был занимаем только дважды: Анной Ивановной ( 1730 г.) – в 47 лет и Екатериной I ( 1725 г.) – в 43 года. Но обе они оказались на престоле достаточно неожиданно и случайно, в разгар бурной придворной борьбы, не имели преимущественных династических прав, и главное, никто и никогда не готовил их к императорскому сану, к совершению столь высокого государственного поприща.

Случай же с Павлом, который был общественно признан наследником российского престола еще при своем рождении и официально провозглашен им в 1762 г., являлся в этом отношении совершенно беспрецедентным. Он и сам отдавал себе отчет в необычности своего положения. «Мысль, что власть, – как отмечал В.О. Ключевский, – досталась ему слишком поздно», не могла не будоражить его сознания. «Императору было 42 года, когда он взял в руки бразды правления, – вспоминал Д.П. Рунич. – Может быть, он предугадывал, что большая часть жизни его уже пройдена». Вполне определенно свидетельствовал о том же церемониймейстер при дворе Павла I Ф.Г. Головкин: «Первую часть своей жизни он провел в сожалении о том, что он так долго не мог царствовать, а вторую часть отравило опасение, что ему не удастся царствовать достаточно долго, чтобы наверстать потерянное время».

К исходу дня 5 ноября 1796 г., на подъезде к Петербургу, куда Павел был спешно вызван из Гатчины к умирающей от апоплексического удара Екатерине II, у сопровождавшего его Ф.В. Ростопчина невольно вырвался восторженный возглас: «Какой момент для вас, ваше высочество!» Растроганный Павел ответил со смешанным чувством печали, досады и надежды: «Подождите, мой друг, подождите. Я прожил 42 года. Бог меня поддерживал. Быть может, Он даст мне силу и разум исполнить даруемое Им мне предназначение».

Бремя если не 42-летнего, то уж, во всяком случае, почти 25-летнего (после достижения в 1772 г. совершеннолетия) ожидания Павлом престола, усугубленное к тому же крайне тяжкими условиями формирования его личности, не могло не оставить самого глубокого отпечатка на его четырехлетнем царствовании. Между тем о нем можно прочесть в любом школьном учебнике, тогда как о предшествующем 42-летнем периоде жизни Павла плохо осведомлены даже специалисты. Поэтому, чтобы понять феномен императора Павла I, следует несколько углубиться в этот период, уделив ему преимущественное внимание в нашем очерке.
Тень Петра III

Считая права Павла на престол непререкаемыми не просто в некоем отдаленном будущем, когда, скажем, не станет Екатерины II, а именно теперь, при ее жизни, Н.И. Панин не исключал возможности его соучастия наравне с ней в управлении государством. В соответствии с этим он и готовил своего воспитанника к высокому поприщу.

После воцарения Екатерины II Н.И. Панин исподволь, постепенно, по мере того как Павел рос и мужал, все более последовательно внушал ему представление о его династических правах. Мысль о том, что великому князю предстоит рано или поздно занять российский трон, была темой постоянных разговоров с ним и С.А. Порошина. Так, в октябре 1764 г. он записывал в дневнике: «Его императорское высочество приуготовляется к наследию престола величайшей в свете империи российской». 29 октября и 2 ноября того же года Порошин убеждает своего воспитанника: «Для чего ему не быть в чине великих государей, что способы все к тому имеет», ведь он «рожден в том же народе», что и прадед его Петр Великий, и «того же народа Божиими судьбами будет в свое время обладателем». Чем глубже, однако, укоренялась в сознании Павла мысль о его «природном» праве на престол, тем он яснее должен был понимать, что мать его, Екатерина II, этих прав никогда не имела и оказалась у власти лишь благодаря особому стечению обстоятельств, а отсюда с неизбежностью вставал вопрос о судьбе его отца – законного обладателя престола, его же, Екатериной, с него низложенного.

Эти детские и юношеские прозрения тяжко отзывались на еще не окрепшей душе Павла, находя опору и в холодной отчужденности матери, еще сызмальства отторгнутой от воспитания сына. Нетрудно представить себе, с каким ужасом подрастающий Павел вспоминал мятежный, волнующийся, полный войск Петербург в день 28 июня 1762 г., когда его, полуодетого, сонного, испуганного, под охраной гвардии второпях перевезли из Летнего дворца в Зимний, а затем Н.И. Панин доставил его в Казанский собор присягать воцарившейся вдруг матери (ходил даже слух, что его жизни угрожала в тот день опасность). Не менее мучительными были воспоминания и о том, как несколько дней спустя объявили о загадочной смерти от какой-то непонятной болезни уже отстраненного от трона отца. Болезненно отразилось на ранимой психике Павла последовавшее убийство в Шлиссельбургской крепости Иоанна Антоновича, спровоцированное неудавшейся попыткой его освобождения В. Мировичем, и публичная казнь последнего в Петербурге. Тем самым, кстати, была практически устранена почва для притязаний на престол потомков царя Ивана Алексеевича. Екатерина II была в этом настолько заинтересована, что хотя и не находилась в то время в столице, в России и за рубежом пошли толки о ее тайной причастности к этому убийству и намерении точно так же поступить и с сыном – куда более серьезным династическим соперником, нежели заточенный в крепость царевич. О том, что в самом деле произошло 6 июля 1762 г. в Ропше с Петром III и как вела себя в те дни во всей этой военно-придворной неразберихе Екатерина, Павлу, разумеется, не говорили, как, впрочем, о том не говорили открыто и официально при дворе в течение многих последующих десятилетий. О роли в происшедшем матери, о действительных причинах смерти отца, подробности о кратковременном царствовании Петра III – обо всем этом Павел узнает (а кое о чем будет лишь догадываться) значительно позже, когда взойдет на престол. Но тогда, еще в юности, в бытность наследником, темные слухи и отдельные крупицы реальных сведений, возможно, все же до него доходили. Маловероятно, чтобы Павел верил в официальные рассказы о причинах смерти отца, он подозревал за ними нечто иное – загадочное и зловещее. Как верно заметил один из биографов Павла, «ропшинская драма сделалась мрачным фоном его жизни». Во всяком случае, сам катастрофический в его биографии характер событий 1762 г. не мог не будоражить воображение подрастающего великого князя и служить предметом самых тяжких его размышлений и долгие годы спустя. На этой почве у Павла сами собой пробуждались симпатии и интерес к отцу, которого в детстве он, в сущности, толком не знал, но облик которого был овеян ореолом непонятого современниками, но желавшего России добра императора, и ему хотелось ныне во всем ему подражать. Именно такой мифический образ Петра III культивировал в сознании Павла Н.И. Панин, вселяя в него обиду за отца, скорбь по нему, ставшему жертвой «дурных импрессий» властолюбивой матери. Естественно, что в этом комплексе мучительных переживаний Павла доминирующую роль играло чувство острого недоброжелательства к Екатерине, похитившей у него законный, принадлежащий ему по праву рождения престол, – чувство, переросшее с годами в почти открытую вражду, в неприятие всего склада ее личности, ее бытового поведения, государственных установок и проводимой ею политики.

Уже в нашем столетии историки упрекали Н.И. Панина, ответственного за воспитание наследника, в том, что он не раскрыл перед ним отрицательных свойств Петра III и вместе с тем оказался слишком пристрастен к Екатерине II, чтобы объяснить Павлу историческое значение ее воцарения. При этом недоумевали, как мог допустить это тот самый Н.И. Панин, который лучше других знал цену Петру III и являлся одним из вдохновителей заговора 1762 г. Между тем Н.И. Панин, сея разлад между матерью и сыном, меньше всего сводил с кем-либо личные счеты, а действовал как политик, движимый неумолимой логикой придворной борьбы и сложных взаимоотношений с императрицей, логикой своих династических расчетов относительно Павла и, главное, глубокой убежденностью в законности его прав на престол.

При всем том вряд ли было бы правильно преувеличивать неприязнь Екатерины II к сыну, полагая, что свое отношение к Петру III она перенесла на Павла. Ее родственные привязанности и антипатии вообще трудно укладываются в какую-либо норму. Так, при пылкой любви к Григорию Орлову она была достаточно равнодушна к своему побочному от него сыну Алексею Бобринскому, а тяжелые отношения с Павлом не помешали ей быть любвеобильной, обожающей его детей бабушкой. К Павлу она действительно не проявляла нежных материнских чувств – рассудок превалировал в ней над эмоциями, а расчетливый эгоизм – над порывами души. Тем не менее она старалась (особенно в детские годы Павла) быть заботливой, вполне сознавала свои родительские обязанности и права, и если видела в сыне нечто себе чуждое, то лишь в той мере, в какой он выступал как потенциальный претендент на престол, как олицетворение определенных политических тенденций. Ибо как только выявилось противостояние Павла и Екатерины, он невольно стал знаменем всех фрондирующих, оппозиционных к ее складывающемуся режиму общественных сил, всех не приемлющих вакханалию фаворитизма, произвол временщиков, развращенные нравы Двора, цинизм, государственное расточительство и т. д. В первую очередь тут следует назвать группировавшихся вокруг Н.И. Панина представителей просвещенной части дворянства и старинной аристократии, составлявших как бы «партию» наследника (в нее входили, например, его брат граф П.И. Панин, крупный военачальник, известный своими успехами в войне с Турцией и в подавлении Пугачевского восстания, крайне критически настроенный к императрице – она сама называла его своим «персональным оскорбителем», их внучатый племянник, любимец Павла с детских лет, действительный камергер и обер-прокурор Сената А.Б. Куракин, другой близкий родственник Паниных, генерал и дипломат князь Н.В. Репнин, секретарь, друг и единомышленник Н.И. Панина знаменитый сатирик и драматург Д.И. Фонвизин).

Екатерина II знала, конечно, о том, в сколь неприязненном к ней духе воспитывается под эгидой Н.И. Панина ее сын, и хотела бы это пресечь, как она пресекала любые намеки на временный или нелигитимный характер своей власти. Но в первые годы царствования, когда ее положение на престоле не было еще достаточно прочным, Екатерина II на такой резкий шаг не решалась. При этом она не могла не считаться с еще очень сильным в те годы влиянием «панинской» группировки, тем более что имя Павла – соперника матери во власти – было, как увидим далее, популярным в общественном мнении и низовых слоях населения. В то же время Екатерина II была озабочена и сохранением известного баланса противоборствующих интересов при дворе, учитывая особую агрессивность «орловского» клана по отношению к Павлу, что было сопряжено даже с опасениями за его жизнь. Впоследствии в разговоре со своим секретарем А.В. Храповицким об условиях воспитания Павла она прямо признала, что «по политическим причинам не брала его от Панина: все думала, что ежели не у Панина, так он пропал!». По этому поводу В. Ходасевич очень верно заметил, что задача Н.И. Панина, наставника Павла, заключалась, помимо всего прочего, еще и в том, чтобы с ним «не случилось чего-нибудь вроде „геморроидальной колики“, от которой погиб Петр III »: «Охранять жизнь Великого князя – вот в чем совершенно справедливо полагал он свою первейшую обязанность».

Как бы то ни было, противостояние между Екатериной и Павлом по поводу его притязаний на престол, нарастая и углубляясь с каждым годом, красной нитью проходит через все их взаимоотношения, вплоть до смерти императрицы. Первый кризис наступил в 1772–1773 гг.
В.А.Захаров

В исторической литературе сложилось отрицательное отношение к Павлу I. Император правил всего четыре года, четыре месяца и четыре дня, но за столь кратковременный период он оставил целых четыре тома в Своде Законов Российской Империи.

Вот лишь некоторые штрихи из деятельности Императора.

Первым актом был Указ о престолонаследовании, который положил начало гарантированного перехода императорской власти от отца к старшему сыну. Павел I отменяет рекрутский набор, который был тяжелейшим бременем для народа.

Прощается недоимка в подушном сборе более чем на семь миллионов рублей. Снижается цена на хлеб и хлебная подать заменяется денежной. Запрещается продавать дворовых людей и крестьян без земли. Запрещалось принуждать к работе крепостных по праздничным и воскресным дням, устанавливалась трехдневная барщина.

Вот как писал А. Коцебу: «Народ был счастлив. Его никто не притеснял. Вельможи не смели обращаться с ним с обычною надменностью; они знали, что всякому, возможно, было писать прямо государю, и что государь читал каждое письмо. Им было бы плохо, если бы до него дошло о какой-нибудь несправедливости; поэтому страх внушал им человеколюбие.

Из 36 миллионов людей, по крайней мере, 33 миллиона имели повод благословлять Императора, хотя и не все сознавали это». Один из дореволюционных историков Ф.В. Ростопчин, в своей работе 1864 г. писал:
«Изучение военного и гражданского управления России при Павле I заставляет признать, что этот государь имел трезвый и практический ум и способности к системе. <...> Мероприятия его были направлены против глубоких язв и злоупотреблений и в значительной мере ему удалось исцелить от них империю, внеся большой порядок в гвардию и армию, сократив роскошь и беспутство, облегчив тяготы народа, упорядочив финансы, улучшив правосудие. Несомненно, что все мероприятия Павла источником имели благороднейшие побуждения, и что если он и возбуждал недовольство и ненависть, то главным образом в худших элементах гвардии и дворянства, развращенных долгим женским правлением. Это царствование органически связано не как протест с прошлым, а как первый неудачный опыт новой политики — с будущим. Заложенные Павлом I основы политической, военной и гражданской систем нашли свое продолжение и развитие в двух последующих царствованиях».

Как считает Г.Л.Оболенский — автор большого исследования о Павле Петровиче, — первым, кто произнес слово «безумец» в отношении императора Павла I, был английский посол Уитворт, который, узнав о сближении России с Францией, писал в Лондон: «Император в полном смысле слова не в своем уме…»

И тотчас слух «о безумии» царя стал распространяться его друзьями. Н.П.Панин: «Тирания и безумие», посол Сардинского королевства Бальбо: «Настоящее сумасшествие царя», С.Р.Воронцов: «Правление варвара, тирана, маньяка».

Серьезно занимавшийся эпохой Павла I историк Н.Я. Эйдельман привел немало примеров того, как выдумка, анекдот становились «историческим фактом» под пером недобросовестных историков и затем кочевали из одной работы в другую. На проверку же все оказалось, мягко говоря, ложью. Известно, что Павел I будто бы на бумагу, «содержащую три разноречивых мнения по одному и тому же вопросу, наложил бессмысленную резолюцию: «Быть по сему». Однако, как пишет Эйдельман, М.В.Клочков, исследовавший этот вопрос в начале XX века, нашел этот документ. Там действительно было три мнения: низшей инстанции, средней и высшей — Сената. Резолюция Павла, естественно, означала согласие с последней».

Естественно, что «безумие» царя видели и в его решении «покорения Индии».

Уже в декабре 1800 г. Павел I обращается с посланием к Бонапарту и это свидетельствует, что фактически устанавливаются мирные отношения между двумя великими державами, в условиях формально не прекращенной войны.

12 января 1801 г. атаман Войска Донского Орлов получает приказ «через Бухарию и Хиву выступить на реку Индус». 30 тысяч казаков с артиллерией пересекают Волгу и идут через Казахстан.

В учебниках по истории можно было прочесть об этом как об очередном «безумстве» русского Императора. На самом же деле план этого похода был согласован с Наполеоном, и в его основу были положены совместные действия русского и французского корпусов. Командиром этой объединенной армии был назначен, по просьбе Павла I, генерал Массена, его корпус должен был через Черное море соединиться с 35-тысячной русской армией в Астрахани.

Император был уверен в успешном завершении плана разгрома Англии в Индии. И хотя план этот хранился в глубокой тайне, англичане узнали о нем. Это привело с одной стороны — к падению 2 февраля 1801 г. правительства Питта, а с другой стороны — к напряжению до предела отношений с Россией.

Вся Европа находилась в ожидании…

Весть пришла оттуда, откуда ее ожидали меньше всего. Узнав о смерти Императора Павла, Наполеон пришел в неописуемую ярость. Он был убежден, что это дело рук англичан: «Они промахнулись по мне 3 нивоза, но попали в меня в Петербурге». Англия была спасена, но и история Европы пошла по другому пути.

Нельзя не согласиться с утверждением известного российского историка В.О.Ключевского о Павле I: «Этому царствованию принадлежит самый блестящий выход России на европейской сцене».

Действительно, никогда еще Россия не имела такого авторитета и могущества на международной сцене, как это произошло в период кратковременного царствования Императора Павла I.

Как совершенно справедливо заметил Г.Л.Оболенский: «Да, поистине велика, бывает цена предвзятости, ибо неправда, даже много раз повторенная, все равно никогда не станет правдой. Зато она порождает искаженное общественное мнение, в ее сети попадаются не только ее инспираторы и их доверчивые современники, но и потомки. Утвердившись, искаженные представления проникают в историческое создание, порождая, устойчивые стереотипы-химеры. Так произошло не только с Петром III, у которого исказили даже внешность, но, как видим, и с его сыном».

Г.Л.Оболенский приводит слова И.С.Тургенева, писавшего в 1860 г. о Павле I, которого А.И.Герцен назвал «коронованным Дон-Кихотом». «При слове Дон-Кихот мы часто подразумеваем просто шута, слово «донкихотство» у нас равносильно со словом нелепость. Однако этот сумасшедший странствующий рыцарь — самое нравственное существо в мире, самый простой душою и один из самых великих сердцем людей». Таким Дон-Кихотом и был Павел Петрович, предложивший вместо кровопролитных войн поединки «один на один в открытом поле».

Трагическая кончина Павла I, разговоры, которые ходили в народе, сделали покойного Императора необыкновенно популярным. Почти два столетия тысячи людей приходили на его могилу в Петропавловском соборе с молитвами и просьбами. Слава о его заступничестве была настолько широка, что многие почитали Павла I как «святого царя мученика». По благословению настоятеля собора отца Александра Дернова, причт стал собирать и записывать свидетельства, которые поведали богомольцы у гроба Императора. Факты многочисленных исцелений и помощи, которые многие получали по молитвам «святого царственного мученика» были собраны и изданы в 1901 г.

Известно, что среди русских, оказавшихся в зарубежье после революции 1917 г., до сих пор очень распространена молитва к Императору Павлу I. Вот текст этой молитвы:
«Упокой Господи душу убиенного раба Твоего Императора Павла I и его молитвами даруй нам в дни сии, лукавые и страшные, в делах мудрость, в страданиях кротость и душам нашим спасение Твое.
Призри Господи, на верного Твоего молитвенника за сирых, убогих и обездоленных, Императора Павла и, по молитвам его святым, подай Господи, скорую и верную помощь просящим через него у Тебя, Боже Наш! Аминь!»

ПАВЕЛ I — ЦАРЬ И СОЛДАТ

Я снова обращаюсь к трагической дате марта месяца. Это цареубийство 11, то есть по новому стилю 24 марта императора Павла Петровича в цепи трагических цареубийств. Задумайтесь, шесть последних императоров от Павла до Николая. Трое из них были убиты на своем посту. Если к этому прибавить, что императора Александра Первого, придерживавшегося европейской и в силу этого нерусской, иногда не православной политики, похвалить трудно, а об императорах Николае Первом и с большей степенью вероятности Александре Третьем существует версия о их убиении, то можно сказать, что русскую династию и русскую монархию просто-таки истребляли.
Началось все как раз с императора Павла Петровича. Он первым из русских царей на уровне современной науки, современного знания, современного образования кто готовился к занятию трона. Пока он был ребенок, пока он был отрок, пока он был юн, императрица Екатерина Вторая относилась к воспитанию сына очень серьезно. Он получил авторитетного воспитателя, и авторитетного руководителя его занятий Парошина, о чем можно прочитать и в шельдеровской официальной биографии императора Павла и у Ключевского. Его готовили очень всерьез. Его вводили в курс государственных дел с юности, его приглашали в коллегии, приглашали в сенат. Современники отмечают, что вопросы, которые задавал юный великий князь, были всегда четкими и деловыми. Его даже сделали сделали генерал-адмиралом флота российского. И, кстати сказать, флот он любил всю жизнь. Именно Павел Первый наладил дело качественного строительства русских кораблей. У нас весь ХVIII век хорошие по конструкции корабли строили зачастую, но то частично, то полностью из невыдержанного леса, поэтому они мало служили.
Павел был очень русским человеком. В интернациональном ХVIII веке, кроме слова "революционер", безусловно, грязного, должно стать для нас неприемлемым еще одно слово — "интернационалист". Потому что под ним скрывается не имеющий Отечества космополит. Никто никогда еще не сумел доказать существенную разницу между космополитом и интернационалистом.
С Павлом Первым был один очаровательный эпизод. Он был еще совсем молодой наследный великий князь и, желая сделать ему, вероятно, комплимент, какой-то из германских посланников сказал:
— Ах, Ваше Высочество, вы настоящий немецкий принц.
Павел Петрович владел основными европейскими языками и, конечно же, был прекрасно воспитан. Так вот юный великий князь топнул ногой так, что посланник подпрыгнул, и оборвал его:
— Какой я вам немецкий принц, я великий князь российский!
Было бы неплохо, ели бы что-нибудь такое, пусть даже и в десять раз менее убедительно, говорили наши современные политиканы. Нет ведь, не говорят. Все — глобализм — мировое сообщество, прогрессивное человечество, человеческое измерение. А русским все хуже и хуже. А вот Павел Петрович старался всю свою недолгую жизнь, чтобы русским было все лучше и лучше.
Жизнь его была тяжелой. Отчуждение с матерью, объяснимо — гамлетовская ситуация — мать императора Павла убила его отца. Но не только это. Павел Петрович был человеком наступающего романтизма. А императрица Екатерина Вторая, хотя и очень разумная дама и прекрасный государственный деятель, была все-таки еще человеком эпохи интернационализма, так называемой "эпохи просвещения". Следовательно, и масонства тоже. Правда сама она, вроде, этим не грешила и даже масонские ложи запретить ухитрилась. Она была твердой государыней, которая тоже России принесла немалую пользу.
Но все-таки у Павла было иное мировоззрение. Он был не просто монарх, он еще был и настоящий монархист. Он твердо считал, что каждый монарх таковым является по воле Всевышнего Творца и Всевышнему творцу даст на Страшном суде ответ за все, что произошло во время его царствования. Он предельно сознавал себя ответственным.
Едва вступив на престол император Павел избавил Россию тремя ударами от последствий, чудовищного последствия (простите тавтологию) Указа императора Петра Первого, который повелел, чтобы все дворяне начинали службу рядовыми солдатами гвардии. То есть создавал касту, создавал янычар, преторианцев. Павел Петрович это отменил. Он разбавил гвардию лично преданными ему солдатами и офицерами Гатчинских войск. Он мог не бояться прямого гвардейского бунта и, наконец, издал Указ о престолонаследии. Этот Указ действовал всю дальгейшую историю России. Император Александр Третий — славный потомок Павла Первого — лишь расширил его, потому что членов династии Романовых стало достаточно много и надо было установить абсолютно четкую, только на основании закона действующую систему престолонаследия.
Вообще же Указ о престолонаследии Павла Первого действует в настоящий момент. Ни февральский, ни большевистский режимы, ни странный постбольшевистский режимы не упразднили Указа о престолонаследии, следовательно, он и действует. Как, между прочим, никто не упразднил монархического образа правления в России. Поэтому те, кто симпатизирует искренне России или даже, кто верен идее православной монархии, вправе считать, что мы и сейчас православная монархическая держава, временно пребывающая под республиканским правлением. Не то, что как некоторые говорят, надо восстановить монархию, воссоздать монархию. Ее никто юридически не упразднял и любой, кто возьмет власть и скажет, что он восстанавливает монархию, будет легитимен.
Что еще Павел успел сделать. Меньше пяти лет у него было. Вот у нас сейчас говорят: «ну где ж ему все исправить, у него лет-то было всего семь или восемь, как же он мог-то успеть-то о ком-нибудь». Не важно. Гитлер все, что обещал нации, успел за четыре года.
Давайте посмотрим, что успел, в сущности, тоже за четыре года император Павел? О законе престолонаследия мы уже говорили. Теперь он начинает крестьянское законодательство. Следы его уничтожены, но один Указ — "О предельности трехдневной барщины" — он провел . Как измываются над памятью императора Павл, мол, не соблюдался Указ! А Указ-то о том, что каждую отдельно взятую неделю больше трех дней на помещика работать крестьянин не имеет права быть заставлен. А перестали его выполнять, когда убили императора Павла.
Судя по косвенным данным, император Павел не готовил отмены крепостного право полностью. Он делал другое — законно регламентировал обязанности крестьянина по отношению к помещику-землевладельцу и помещика-землевладельца по отношению к крестьянину. Это не освободило бы крестьян, но ограничило бы возможности помещика и, главное, ввело бы это отношение вообще в законное русло, то есть в силу государственных обязанностей. Крестьянин работает на помещика, как, кстати, и было до Петра, а не принадлежит помещику.
Павел Петрович вел к тому, чтобы восстановились нормы ХVII века. Крестьянин не имеет права покинуть свою землю, но и никто не может его лишить этой земли. Тогда следовательно, встал бы вопрос о том, что и торговать крестьянами нельзя. Потому что крестьянина нельзя лишать земли. Я уверен, что если бы крестьянина утвердили в качестве хозяина своей земли, предпринимателя если хотите, дельца на своей земле, то мы бы не проиграли уже Крымскую войну. Следовательно, скорее всего, у нас бы не было и той войны, которая называется революцией.
Затем император реформировал армию. Там были ошибки, у всех были ошибки. В частности, конечно, после удобного потемкинского мундира затягивать бедных русских солдат, 25 лет служащих, в неудобную, хотя красивую, прусского образца форму, было не очень хорошо. Но почему же мы все на Павла-то валим? Отменили павловскую форму при Александре Первом, да неудобно было солдату воевать в шляпе, она должна была во время боя падать, а он за нее отвечал. Но ведь и в кожаном высоком горшке, именуемом кивер, было не сильно удобнее воевать. У павловского мундира был отложной воротник, у александровского — стоячий. Зато каждый солдат и офицер глядел соколом, он иначе глядеть-то не мог, потому что подбородок у него был подперт воротником. Давайте согласимся с правдой. Начиная с Петра и до вступления на престол Александра Третьего у нас мундиры были более красивы, чем удобны. Но так было во всех армиях мира. Мы ничем в худшую сторону не отличались. Что же так придираться к павловским мундирам?
Зато артиллерия при Павле стала лучше. Она получила удобные стандарты своего веса заряда, а следовательно и метаемого снаряда, получила удобные, хорошие стандартные лафеты. Появились в большем количестве, причем при матушке-государыне Екатерине, егерята и стрелки, полевые стрелки, сражающиеся на пересеченной местности. А кавалерия, как раз получив прусские уставы, самые совершенные в мире, и сама стала, наконец, одной из лучших в мире. Она выдержала сражение с великолепнейшей французской кавалерией.
А еще внешняя политика Павла Петровича. Он смело согласился на приглашение рыцарей Мальтийского ордена стать пожизненным гроссмейстером, то есть великим магистром этого ордена. Некоторые православные вскидываются: как же так православный государь соглашается стать гроссмейстером ордена, признающего главенство Папы Римского, то есть католического? Это что же измена православию! Простите, но ведь его избрал капитул рыцарей Мальтийского ордена. Может быть, юридически с этого момента Мальтийский орден перестал быть католическим? Об этом вслух не говорили, а мы получали Мальту. Конечно, если бы все это удалось сохранить, разумно было бы не становиться владетелями Мальты как части Российской империи. Но если бы мы укрепили наследственное право государя быть гроссмейстером, то мы с вами получили бы базы на Мальте, а Мальта даже во Второй мировой войне была ключом к восточной части Средиземного моря. Следовательно, мы намного раньше освободили бы Балканы. Мы раньше бы получили Балканы, а может быть и проливы, и турок бы выгнали из Константинополя, не в ХVIII-м, но где-нибудь в начале ХIХ века. Вот, что значила Мальта, которая предательски отнята у нас прямой оккупацией Англией.
Затем, когда англичане предали союзнические соглашения с Павлом Петровичем, он понял, что англичане — наш главный враг. И самый опасный враг тогда, когда формально они были нам союзники. Так было, к сожалению, при Александре Первом, так было и во время Первой мировой войны. Павел Петрович своим проникновением в сущности делающейся политики нашел истинное решение и помирился с Францией. Франция нам не естественный геополитический враг, у Франции нет территориальных претензий к России, наоборот, они просто находятся на разных концах Европы. А вот выключить из числа великих держав, сделать островной, провинциальной державой Англию — это была задача. И вот тут против поразительного возвышения России, заработали английские связи, английские деньги, английская дипломатия. Английский посоРитворд, вообще-то уже отпущенный в Англию, но не уезжающий, знал, что Павел Петрович — рыцарь и, к сожалению, не пришлет полицейского, чтобы бывшего английского посла взяли за шиворот и проводили до границы. Он сидел и интриговал.
Конечно, Павла Петровича убили масоны, но они работали не на мифическое мировое масонское правительство, которого не было, да и сейчас нет. Они работали на Англию, ведь их масонской родиной была Англия. Эти, по сути дела, продавшиеся англичанам русские масонишки, убили незаурядного во внутренней и выдающегося во внешней политике государя. Россия же в результате смерти императора Павла была втянута в наполеоновские войны, где русские проливали не реки, а по тем временам — моря русской крови ради австрийских, а более всего — английских интересов.
Россия становится, возможно, могущественнейшей державой Европы. Этого нельзя допустить, убивают императора Павла. Россия вырывается из тисков крепостничества, восстанавливает многие национальные русские традиции. Опять-таки — прорыв к могуществу и благосостояние народа. Убивают императора Александра Второго. Россия стоит на пороге того, чтобы стать самой богатой, самой зажиточной, самой в экономическом смысле прогрессивной, независимой от Запада державой. Низлагают и убивают императора Николая Второго. Вот какие даже не тайны, а истины хранит страшный месяц март.
Поэтому давайте вспомним об императоре Павле Первом. Служили панихиды всем, это была народная канонизация его. В 1908 году почитание памяти и мощей императора Павла Первого в Петербурге, даже в Павловском соборе, почивающих под спудом, восстановилось. Была выпущена брошюра петербургскими священниками, где были описаны триста случаев чудесной помощи, в том числе и исцелений от служения панихид при гробе императора Павла. Вспомните и о том, что мы чтим, и правильно делаем, его потомка императора Николая Второго как святого страстотерпца, хотя он отрекся от престола, но пока не можем заказать молебен царственному страстотерпцу Павлу. Под прямой угрозой смерти император Павел от престола не отрекся. Он как истинный царь и солдат был верен Господу и Господом врученному ему долгу, врученной ему миссии до последнего вздоха, Когда мы не имеем права молиться на молебне, мы также молимся на панихиде. И я уверен, помощь убиенного царя Павла не оставит нас.
Владимир Махнач
Пугачевщина

Борьба «партии» при дворе вокруг династических прав Павла была в крайней степени осложнена потрясшей всю империю крестьянской войной. Буквально через несколько дней после бракосочетания великого князя в Петербург пришла весть о вспыхнувшем на Яике казацком мятеже под предводительством Е.И. Пугачева, который, объявив себя царем – «народным заступником» Петром III, сплачивает под этим лозунгом огромные массы своих сторонников.

Пугачев был не единственным самозванцем, принявшим имя Петра III. Выступления под этим именем с антиправительственными и антифеодальными требованиями радикально настроенных мятежников из угнетенных «низов» составили одну из самых мощных волн самозванческого движения в России. В настоящее время известно около сорока самозванцев второй половины XVIII в., выдававших себя за Петра III, причем только за время последворцового переворота 1762 г. и до начала пугачевщины отмечено по меньшей мере семь таких лже-Петров III. Однако их действия не получили сколько-нибудь широкой известности, сведения о них, тогда строго засекреченные, сосредоточивались главным образом в карательных учреждениях империи и вряд ли доходили до столичной общественности. Тем меньше оснований думать, что об этих относительно частных и локальных проявлениях самозванчества мог что-либо знать юный и отстраненный от государственных дел Павел.

В силу громадного территориального размаха крестьянской войны 1773–1774 гг. только пугачевская версия самозванческой легенды о Петре III, к тому же социально и психологически более тщательно разработанная, обрела подлинно всероссийский характер и была воспринята придворно-правительственными верхами как угроза государственным устоям. Напомним, что призывы Пугачева были пронизаны не только антикрепостническим и антидворянским пафосом, но и резко выраженной антиекатерининской ориентацией, и уже самой апелляцией к имени Петра III до корней обнажали сомнительность прав на престол царствующей императрицы.

В контексте династических притязаний наследника, почти открыто поддержанных в те же годы «панинской партией», это было чревато для Екатерины II самыми дурными предзнаменованиями. Появление на всероссийской арене предводителя все более разраставшегося крестьянско-казацкого бунта в обличье словно бы воскресшего из небытия Петра III не могло не оживить при дворе, среди всех так или иначе замешанных в его низложении, малоприятные воспоминания.

Но особенно сложную гамму впечатлений появление самозванца, выступавшего от имени Петра III, должно было вызвать у Павла. Смешно было бы, конечно, думать, что у него могла явиться хоть какая-то тень подозрения насчет своего родства с Пугачевым – самозванческая природа всех действий последнего была Павлу совершенно ясна. И вообще, всесокрушающая стихия крестьянского бунта вселяла в великого князя такой же страх и ненависть, как и в Екатерину II, придворную аристократию и русское дворянство в целом. Н.А. Саблуков в своих воспоминаниях свидетельствовал, что образ Пугачева на коне с обнаженной саблей в руке всю жизнь преследовал Павла. Но в то же время в тайниках души, в глубине подсознания Павлу не могла быть безразлична громогласно прозвучавшая в манифестах и именных указах Пугачева сама идея о Петре III – легитимном монархе, что, естественно, будоражило мысль о собственных правах на престол.

Тем более что едва ли не основным аргументом в пользу правдоподобия выдвинутой Пугачевым легенды, едва ли не главным способом его самоутверждения в качестве Петра III явились постоянные ссылки самозванца на Павла как живого, реально существующего цесаревича, который исполнен преданности к своему несправедливо поверженному отцу и в любую минуту готов прийти ему на помощь. «Павловские реалии» присутствовали не только в агитационных актах ставки Пугачева, но и в его бытовом, в значительной мере театрализованном, рассчитанном на броский внешний эффект поведении среди повстанцев. Известно, например, что Пугачев плакал, разглядывая добытый ему где-то портрет Павла, и по-отечески сокрушался, что оставил его «маленькова», а «ныне вырос какой большой, уж без двух лет двадцати», при этом часто приговаривал: «Жаль мне Павла Петровича, как бы окаянные злодеи его не извели». На своих пиршествах Пугачев поднимал тосты за Павла и великую княгиню Наталью Алексеевну, им же по его приказу была принесена присяга на повстанческой территории. В своем лагере Пугачев распускал слухи, что с Павлом все время ведется какая-то переписка, что «к нам скоро будет и молодой государь» и так далее. Пугачев даже заявлял, что сам он царствовать не желает, а поднял народ против властей лишь потому, что хочет восстановить на царствование государя цесаревича. Для Павла это было своего рода кульминацией в развитии антиправительственных лозунгов повстанцев, и, какой бы дерзостью она ему ни показалась, провозглашенный в данном случае пугачевский призыв, при всей парадоксальности и даже абсурдности ситуации, совпадал с его собственными потаенными намерениями. Но тем самым Павел был поставлен и в предельно напряженные отношения с Екатериной (далее мы еще коснемся расходившихся в простонародье во второй половине XVIII в. смутных слухов о возведении Павла на престол). Как верно заметил по этому поводу Е.С. Шумигорский, «…самая форма бунта, появление самозванцев „…“ должны были повести к частым и весьма щекотливым объяснениям между матерью и сыном или к столь же частым и не менее щекотливым умолчаниям».

Недаром и в народном сознании, и в общественном мнении бытовали в свое время толки об особом интересе, даже некоторой симпатии Павла к закамуфлированной в образ Петра III фигуре самозванца Пугачева. Отразились они, в частности, и в позднейших мемуарах Л.Л. Беннигсена, причастного к дворцовому заговору 1801 г. против Павла. Из записанных им, легендарных в значительной мере, рассказов современников следовало, что, когда Павел жил в Гатчине и опасался какого-либо «неожиданного предприятия» со стороны Екатерины II (дело было уже во второй половине 1780-х гг.), он заранее определил маршрут отхода своих войск, который «вел в земли уральских казаков, откуда появился известный бунтовщик Пугачев», уверивший всех, «что он был Петр III». При этом, как свидетельствует Беннигсен, Павел «очень рассчитывал на добрый прием и преданность этих казаков». По-другому, уже совершенно апокрифическому варианту беннигсеновских воспоминаний, собираясь в случае угрозы со стороны Екатерины II бежать на Урал, Павел будто бы «намеревался выдать себя за Петра III, a себя объявить умершим», – так причудливо отображалась в общественном сознании логика «нижнего» самозванства в его переплетении с верхушечными притязаниями на престол. Но существуют вполне достоверные сведения о том, что, став императором, Павел посылал сенатора П.С. Рунича, участвовавшего под началом П.И. Панина в подавлении восстания Пугачева, а затем и в следствии над бунтовщиками на Урал, где оставалось еще немало живых «пугачевцев», с тем, чтобы объявить им царское благоволение.

Щекотливость ситуации, в которой оказался Павел, усугублялась также и тем, что в ходе Пугачевского восстания впервые после исчезновения Петра III был публично возбужден вопрос о его судьбе в результате дворцового переворота 1762 г. Ведь в доходивших до Петербурга известиях из повстанческого лагеря, вопреки официальным манифестам 1762 г., а иногда – и в прямой полемике с ними, всячески варьировалась тема чудесного спасения Петра III после его отречения. Молва разносила рассказы Пугачева о том, как его, то есть Петра III, «заарестовав в Ранбове (Ораниенбауме. – А.Т.) и оттудова заслали и сам не знаю куда», но в конце концов Петр Федорович был выпущен караульным офицером и с тех пор «странствовал тринадцатый год». По другой версии, Петр III не умер, «а вместо его замучили другова». Третья версия гласила, «что государь жив и сослан в ссылку, а вместо ево погребен гвардейский офицер». Поговаривали, опять же со слов Пугачева-Петра III, что «враги воспылали обмануть народ, что я умер, и так, подделав похожую на меня из воску чучелу, похоронили под именем моим».

Каково же было Павлу, воспитанному в духе почитания Петра III, слышать все эти россказни, которые, при всей их фантастичности, все же должны были всколыхнуть в нем давние волнения и тревогу за участь отца. Накладываясь на мучительные детские размышления великого князя о том, что действительно стало с Петром III, на противоречивые и путаные слухи о его смерти, они не могли не зародить смутной надежды на то, что Петр III, может быть, еще и жив.

До самого своего воцарения Павел так и не знал толком, что же произошло с его отцом. Ценное свидетельство об этом содержится в одном из пушкинских «Замечаний о бунте». Затронув тему о самозванце Пугачеве, принявшем на себя имя императора Петра III, Пушкин заметил: «Не только в простом народе, но и высшем сословии существовало мнение, что будто государь жив и находится в заключении. Сам великий князь Павел Петрович долго верил или желал верить этому слуху. По восшествии на престол первый вопрос государя графу Гудовичу был: жив ли мой отец?».

Конфиденциальная записка «Замечания о бунте» имела своей целью заинтересовать Николая I перспективой изучения нового, «императорского периода русской истории», и нельзя допустить, что Пушкин мог сообщить царю сведения, в которых он был бы не уверен. В его окружении было немало осведомленных, переживших павловскую эпоху лиц, способных точно информировать поэта. У Пушкина был, в частности, такой надежный источник, как его родственница и постоянная рассказчица о примечательных эпизодах «секретной» истории России XVIII в. Н.К. Загряжская. Ее родная сестра была замужем за тем самым А.И. Гудовичем, ближайшим сподвижником Петра III, подвергнувшимся при Екатерине II суровой опале, которого только что воцарившийся Павел I призвал к себе для выяснения участи отца. Обратим внимание, как тонко передает при этом Пушкин внутреннее состояние Павла – он «долго верил или желал верить» слуху о том, что Петр III остался жить после 1762 г. (курсив мой. – А.Т.).
Русский Гамлет

Таким образом, Пугачев, принявший имя Петра III, становился для Павла как бы призраком отца, и его незримо витавший над великим князем образ заставлял с новой силой ощутить трагизм и одиночество своего положения при дворе матери, подозреваемой в гибели отца и окружившей себя его убийцами. Как справедливо подметил французский историк П. Моран, тень Петра III вставала над Павлом «подобно тому, как тень отца являлась Гамлету на галерее Эльсинора». Мы можем, таким образом, полагать, что уже в начале 1770-х гг. в полной мере сложился «гамлетовский» узел биографии Павла. На это сходство не раз обращали внимание историки екатерининского и павловского времени, отмечавшие поразительные порой совпадения обстоятельств жизни Павла с подробностями судьбы героя шекспировской трагедии (например, попытки Екатерины II выйти замуж за Григория Орлова – брата главного виновника смерти Петра III Алексея Орлова; отсюда ассоциации Петра III с убитым королем, Екатерины II – с Гертрудой, братьев Орловых – с Клавдием и так далее. Так, ощущением этого сходства пронизаны многие страницы фундаментального исследования Н.К. Шильдера о Павле I, не раз называвшем его здесь «новым Гамлетом», «русским Гамлетом».

Но, что еще важнее, сходство между образом «принца Датского» и судьбой цесаревича Павла бросалось в глаза еще его современникам.

В конце 1781 г. в связи с ожидавшимся приездом в Вену великого князя Павла в придворном театре готовилась постановка «Гамлета». Однако в последний момент актер, игравший заглавную роль, отказался участвовать в премьере спектакля, поскольку, как он заявил, «в таком случае в зале очутятся два Гамлета». И надо сказать, что император Иосиф II отнесся к этому с пониманием и вынужден был согласиться с предосторожностями актера. Но отсюда с непреложностью следует, что репутация Павла как «русского Гамлета» со всеми нюансами его реального положения при российском дворе и его взаимоотношений с Екатериной II не составляла тайны в европейских столицах.

Но куда более прочно репутация «русского Гамлета» закрепилась за Павлом в самой России. Историки русского театра уже давно обратили внимание на то странное, на первый взгляд, обстоятельство, что «Гамлет», с успехом шедший в Петербурге еще в 1750-х гг. при Елизавете Петровне (в переводе А.П. Сумарокова), с воцарением Екатерины II полностью исчезает из театрального репертуара. По воспоминаниям известного русского драматурга и театрального деятеля конца XVIII – начала XIX в. А.А. Шаховского, «с 1762 г. „Гамлет“ совершенно скрылся с русской сцены», и так продолжалось до самого конца столетия. Причем дело было даже не в официальных препонах (хотя, когда надо было, накладывала свои запреты и цензура), а в том, что осознание близости судеб российского цесаревича и датского принца было, что называется, разлито в воздухе екатерининской эпохи, и мало кто вообще бы рискнул возбуждать ходатайство о допуске на сцену шекспировской пьесы. Причины же эти, как отмечает историк театра, «заключались в том, что в России на глазах всего общества в течение тридцати четырех лет происходила настоящая, а не театральная трагедия принца Гамлета», и, если бы пьеса хоть раз была бы поставлена, это был бы «протест против Екатерины и Орлова и апофеоз Павлу».
На троне: вместо эпилога

Царствование Павла I было многократно описано в литературе – от учебных пособий до исторических романов почти что детективного толка. Мало-мальски любознательный читатель без труда найдет здесь сведения о политическом курсе Павла I внутри страны и о его деятельности на дипломатической арене, о войнах, которые тогда довелось вести России, и конечно же о знаменитых походах А.В. Суворова в Италию и Швейцарию. Найдет он здесь немало интересного и занимательного и о важнейших событиях павловского четырехлетия, включая и трагические обстоятельства дворцового переворота 11 марта 1801 г. и т. д. Особенно ярко, достоверно, впечатляюще обрисован облик Павла I – императора в упомянутой выше книге Н. Эйдельмана «Грань веков», выдержавшей уже четыре издания.

Отсылая читателя к этой обширной литературе, мы – как бы в завершение всего сказанного – остановимся лишь на некоторых существенных чертах «государственной философии» Павла I и ее преломлении в реалиях его царствования.

Но сперва – несколько слов об одном государственном акте Павла I в первые же дни пребывания на престоле, потрясшем воображение соотечественников: ничего подобного Россия до того не видывала. Он вознамерился публично перезахоронить бренные останки Петра III, воздав ему все подобающие при сем случае царские почести, но не просто перезахоронить, а совместить это с похоронами матери. Стоит здесь напомнить, что Петр III, умерший не царствующим, а отрекшимся от престола монархом, был похоронен не в Петропавловском соборе – традиционной, начиная с Петра I, усыпальнице российских императоров, а в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. Здесь его прах благополучно покоился в течение 34 с лишним лет, и вот теперь ему предстояло заново быть похороненным вместе с прахом только что скончавшейся Екатерины II в Петропавловском соборе. Записи камер-фурьерских журналов – официальной придворной хроники – странным образом умалчивают об этом важном эпизоде, в иных случаях они попросту утрачены, но, по справедливому предположению Н.К. Шильдера, скорее всего уже 8 ноября 1796 г. Павел I распорядился вынуть гроб с останками Петра III из могилы и поставить его там же, в Благовещенской церкви. 9 ноября он повелел отслужить панихиду по Петру III в церкви Зимнего дворца, затем последовало «Объявление»: «каким порядком по их императорским величествам блаженной и вечной славы достойной памяти великом государе Петре Федоровиче и великой государыне императрице Екатерине Алексеевне траур во весь год на четыре квартала быть имеет, начиная от 25-го ноября».

Из этого можно было заключить, что Петр III скончался одновременно с Екатериной II, а до того 34 с лишним года они в трогательном согласии и в одном и том же императорском сане правили страной, из чего, между прочим, следовало, что царствование Екатерины II во всем своем самостоятельном значении словно бы исчезало с исторической арены.

Еще 19 ноября по повелении Павла I прах Петра III в Благовещенской церкви был переложен в новый, отделанный знаками царского достоинства гроб, и в тот же день сюда прибыл новый император с императрицей и детьми, при этом гроб был открыт – царская семья как бы прощалась с покойным. То же произошло 20 ноября, а 25-го – в присутствии великих князей и придворного штата Павел I совершил там нечто такое, что привело в содрогание окружающих: взойдя в царские ворота и возложив на себя заранее приготовленную императорскую корону, он тут же, при возглашении вечной памяти, положил ее на гроб Петра III, то есть короновал на царствование мертвого императора. (Петр III, правивший всего полгода, не успел провести требовавшей основательной подготовки своей коронации). 2 декабря состоялось торжественное перенесение гроба с останками Петра III в сопровождении войск и следовавшей за ним в трауре императорской семьи и придворных в Зимний дворец, где он был установлен на катафалке рядом с гробом Екатерины II. В печальной процессии выделялся своим громадным ростом граф А.Г. Орлов, которого многие считали тогда убийцей Петра III, – именно ему Павел приказал нести императорскую корону. 5 декабря оба гроба были перевезены в Петропавловскою крепость, где на две недели выставлены для всеобщего поклонения, и, наконец, 18 декабря останки Петра III и Екатерины II были преданы земле.

Мы потому так подробно коснулись церемонии перезахоронения Петра III, что в ней как в зеркале отразились характерные черты личности и умонастроений Павла I в этот переломный в его жизни момент восшествия на престол, его переживания прошлых лет и наметки стиля будущего правления. Павел придавал этому акту слишком большое значение, чтобы не продумать до мельчайших деталей весь ритуал театрализованно-траурного, полного острых исторических ассоциаций, растянувшегося на сорок дней действа.

Ф.Г. Головкин считал, что этим он хотел «опозорить память своей матери». Несомненно, тут есть известный резон. Растворив похороны столь много сделавшей для России за свое блистательное в целом царствование Екатерины II, еще при жизни нареченной великой, заслужившей самые высокие знаки посмертного внимания современников, в трагикомическом фарсе перезахоронения ее незадачливого мужа, Павел I конечно же мстил матери. Но из-за одного этого он вряд ли бы затеял столь длительный и многотрудный маскарад. Его нельзя объяснить и только тем, что Павел I старался просто восстановить историческую справедливость в отношении незаслуженно отвергнутого современниками Петра III, воздать ему, так сказать, задним числом то, что он так и «недополучил» при жизни и сразу же после смерти, – мы ведь не знаем, да, наверное, никогда и не узнаем, что действительно таилось в недрах его души насчет Петра III.

Дело в том, что для Павла I было принципиально важным посредством всей этой загробной церемонии публично признать отцом того, кто сам не желал признавать его ни своим сыном, ни наследником престола. Н.А. Саблуков, один из наиболее проницательных и осведомленных мемуаристов-современников Павла I, верно заметил, что он стремился всем этим «положить предел слухам, которые ходили на его счет», а слухи эти, поясняет Саблуков, напоминали о старинном плане Петра III незадолго до свержения объявить Екатерину виновной в прелюбодеянии, а Павла – незаконнорожденным, заключив их в Шлиссельбургскую крепость и т. д. «Все эти события, – продолжал Саблуков, – засвидетельствованы в архивах и были хорошо известны многим лицам, в то время (в середине 1790-х гг. – А.Т.) еще живым, которые были их очевидцами». Именно в этом, как нам думается, и состоял глубинный смысл всех усилий Павла I по перезахоронению останков Петра III: возродив представление о нем как законно правившем Россией императоре, официально и всенародно провозгласив его своим отцом, Павел I выбивал, таким образом, почву из-под могущих снова всплыть толков о темных обстоятельствах своего происхождения, о сомнительности потому прав на престол и т. д. Тем самым он еще раз подтверждал легитимность своей императорской власти.

Павел I и здесь повел себя достаточно последовательно. В конце января 1797 г. он издал Указ Сенату, в котором предписывал сохранившиеся в государственном делопроизводстве печатные листы известного манифеста Екатерины II от 6 июля 1762 г. о кончине Петра III «выдрать» и доставить генерал-прокурору (речь, видимо, шла вообще о всех публикациях манифеста). По исполнении этого указа Павел I распорядился все листы с манифестом сжечь в Тайной экспедиции, оставив только два экземпляра для справок. Он знал, что делал: полный поношений Петра Федоровича, осуждавший всю политику его кратковременного царствования, включавший в себя унизительный для его памяти акт отречения, екатерининский манифест 1762 г. резко диссонировал с только что оказанными ему посмертными почестями.

Можно вместе с тем сказать, что всей этой историей с перезахоронением Павел I сводил счеты и со своим прошлым, окончательно разрывал с тяготевшим над ним столько лет призраком Петра III, и в данном отношении его поступки, несмотря на всю их экстравагантность и даже известную кощунственность с точки зрения христианских правил, имели свою непреложную логику и свое психологическое оправдание.

Передавая впоследствии свои впечатления о первых шагах Павла I на престоле, современники чаще всего писали о внезапных переменах, часто внешнего свойства, о «крутых мерах» в повседневном быту, когда, по выражению мемуаристов, все вдруг «перевернулось вверх дном». Вспоминали о полицейской опеке над частной жизнью, о вакханалии стремительных и взаимоисключающих распоряжений Павла I, о запретах на определенные фасоны одежды, причесок, о мгновенном изменении в наружном виде столиц, в облике военных и гражданских чинов и т. д. Но мало кто видел тогда за всем этим знак «крутых перемен» в самих основах государственного существования, которые несло с собой новое царствование.

Как уже отмечалось, из горнила драматических переживаний первых революционных лет Павел вышел непреклонным сторонником укрепления абсолютизма. Только это могло поставить надежную преграду разрушительному французскому наваждению и спасти тем самым «старый порядок» не только в России, но и в Европе в целом. Надо полагать, что еще до воцарения Павел пришел к убеждению, что наилучшей – а в принципе и предельной – формой такой власти является единоличное монархическое правление, опирающееся на централизованную, бюрократически организованную сверху донизу администрацию.

К тому побуждали и условия самой России, где престиж, самодержавия заметно пошатнулся – не оттого лишь, что оно пало в конце века во Франции, но и в ходе исторических событий послепетровского времени, причем не только от отсутствия положительного закона о престолонаследии. Сама идея незыблемости самодержавной власти была основательно поколеблена и дворцовыми переворотами, и широким распространением в стране просветительских идей. Ими, в частности (теории «естественного права», «общественного договора»), был основательно запутан, с точки зрения традиционного религиозно-монархического сознания, вопрос об источниках и природе монархической власти. Теперь, в свете уроков Французской революции, это становилось все более очевидным.

Не подлежало сомнению, однако, что столь возвысившееся над эмпирической реальностью самодержавие не могло в тех условиях иметь духовной опоры в толще населения, не будь основательно освящено божественной санкцией, и Павел глубоко, почти мистически уверовал в божественное происхождение своей власти.

Но для убедительного обоснования этого постулата православная церковь, к исходу XVIII в. изрядно скомпрометированная своей зависимостью от верховной светской власти и теми же просветительскими влияниями и вместе с тем вообще не столь авторитетная, как католичество в Западной Европе, была непригодна. Павел, сообразно со своими индивидуальными культурно-историческими пристрастиями и нравственными понятиями, обратился к средневековому рыцарству с его репутацией благородства, бескорыстия, беспорочной службы чести и т. д. (Интерес к рыцарству еще в детские годы захватил воображение Павла, средневековая рыцарская обрядность была не чужда и масонству, с которым Павел так тесно был связан в конце 1770–1780-х гг.) Принципами жизнеустройства и миросозерцания этого давно сошедшего с исторической арены феодального сословия Павел и стремился усилить сакральное значение своей власти.

«Рыцарство против якобинства», облагороженное неравенство против «злого равенства» и мнимой «свободы» санкюлотов – таков был политический смысл павловской апелляции к средневековью, острие которой было в то же время направлено и против цинизма и лжи екатерининского царствования.

В своем обращении к средним векам Павел был далеко не одинок – идеализация социальных и духовных ценностей средневековья как форма феодально-клерикальной реакции на Французскую революцию и Просвещение XVIII в. была в высокой степени характерна для различных направлений западноевропейской и русской охранительной мысли. В этом смысле выдвинутая Павлом модель средневекового рыцарско-теократического государства может быть расценена как выражение консервативно-утопического сознания той переходной эпохи.

Близко наблюдавшие Павла I люди не раз отмечали черты рыцарственности в его характере (высоко развитые понятия о чести и достоинстве, великодушии, выражавшиеся, в частности, в готовности принести публичные извинения незаслуженно обиженным и т. д.). Именно эти черты он возвел в принцип своего бытового и общественного поведения. Насколько глубоко они проникли в душевный склад Павла I, видно из следующего примечательного эпизода. Когда в декабре 1800 г. между державами антинаполеоновской коалиции никак не удавалось добиться согласия, Павел I всерьез намеревался вызвать на дуэль их государей и первых министров, чтобы таким старинным рыцарским способом решить международные противоречия, – вызов на дуэль (картель), собственноручно написанный Павлом I, был тогда же напечатан в иностранных и российских газетах.

Из рыцарской доминанты естественно проистекала повышенная знаковость павловского общественного устройства, насаждение которой столь остро воспринималось современниками. Это и неукоснительное внимание к четкой регламентации публичных и частных отношений. Это и особая роль (строже всего соблюдаемая при дворе и армии) этикета, иерархии почестей, эмблемы, цвета, жеста т. д. Это, как мы уже видели на примере описания перезахоронения Петра III, и культ парада, ритуала, театральности и вообще эстетического начала в повседневном обиходе (сам Павел был наделен безукоризненно изысканным художественным вкусом, особенно в области прикладных искусств, и знатоки вот уже почти 200 лет толкуют о павловском стиле в мебели, фарфоре и т. д.).

Ярким проявлением приверженности Павла I к рыцарской идее явились его отношения с Орденом иоаннитов на Мальте. Чудом доживший до нового времени осколок объединения рыцарей-крестоносцев, католиков-иезуитов, Мальтийский Орден во второй половине 1790-х гг. оказался из-за грозных событий Французской революции в крайне тяжелом положении и вынужден был искать защиты у глав европейских монархий. Иезуиты еще в конце царствования Екатерины II обосновались в России, а с воцарением ее сына стали добиваться его участия в мальтийских делах. Павел I (уже в детских играх он представлял себя «кавалером Мальтийским») в декабре 1797 г. принял Орден под свое покровительство. С тех пор Мальта стала оказывать все большее влияние на идеологию павловского царствования, на внутриполитические дела, а отчасти даже играть роль и регулятора внешнеполитических отношений. Захват Наполеоном летом 1798 г. Мальты подтолкнул Павла I, который после воцарения, соответственно своей изоляционистской дипломатической программе 1770–1780-х гг., проводил линию на невмешательство в европейские дела, к решительному выступлению против Франции. Позже, вследствие захвата Мальты адмиралом Нельсоном в августе 1800 г., Павел I также резко разорвал отношения и с Англией.

В сентябре 1798 г. он принял Мальтийский Орден под свое верховное руководство, а в ноябре возложил на себя достоинство великого магистра Ордена. И уже в этой ипостаси Павел I издал манифест, устанавливавший «заведение Ордена „…“ в пользу благородного дворянства империи Всероссийской». Указание на достоинство «Великого магистра Ордена св. Иоанна Иерусалимского» вошло в состав общей титулатуры Павла I, изображение мальтийского креста было внесено в государственный герб, а сам крест включен в систему высших российских орденов.

Как магистр католического Ордена, покровитель иезуитов в России, Павел I неизбежно стал сближаться с папой Пием VII. Между ними установилась переписка, император пригласил папу переселиться в Россию, если враждебная политика Наполеона сделает невозможным его пребывание в Италии. Пий VII, со своей стороны, выражал удовлетворение тем, что Павел I стал великим магистром Мальтийского Ордена, и буквально за несколько недель до рокового дня 11 марта 1801 г. официально передал через дипломатического представителя России, что готов приехать в Петербург для переговоров о соединении церквей, – разговоры о такого рода намерениях Павла I почти открыто велись тогда в европейских столицах и в Петербурге. Но если они и имели под собой хоть какую-то почву, то речь шла, конечно (при всей веротерпимости Павла I) не об отказе России от православия и переходе в католичество, а о некоем союзе единодержавного российского монарха с вселенской Церковью (напомним, что близкую к этому идею вынашивал в те же годы и Наполеон, заключая конкардат с папой).

Как бы то ни было, нельзя не признать, что к концу царствования Павел I сильно преуспел на пути утверждения теократического принципа своей государственности. Начало же этому было положено им еще при своей коронации 5 апреля 1797 г., когда первым же ее актом Павел I объявил себя главой Церкви и, прежде чем облечься в порфиру, приказал возложить на себя далматин – одну из регалий византийских императоров, совмещавших, как известно, с внешней светской властью главенство над православной церковью.

Павел I искренне хотел привнести этические нормы и духовный опыт средневекового рыцарства в русский общественный уклад, в жизнь дворянского сословия. Нетрудно, однако, понять, что именно в этом чрезвычайно важном для «государственной философии» Павла I пункте она оказывалась особенно утопичной, приходя в непримиримое противоречие с реальностями эпохи. Ибо и Россия в целом при всей своей отсталости находилась не в глубоком средневековье, а в совершенно иной системе культурно-исторических ценностей, в сущности, на пороге новой цивилизации. И российское дворянство, уже достаточно неоднородное, не могло воспринять – по разным причинам, конечно, – «рыцарской» прививки: и косневшая в крепостнических предрассудках основная масса дворян-помещиков, и развращенная Екатериной II и Потемкиным верхушка столично-гвардейского дворянства, и его просвещенные слои, в наибольшей степени сумевшие воспользоваться дарованными самодержавием еще в 1760–1780-х гг. «вольностями».

Но рыцарская утопия Павла I была противоречива и внутри самой себя. Ведь рыцарство уже по определению непременно предполагает наличие определенного минимума сословных свобод личности (даже еще в рамках средневекового мировидения), ее нравственную независимость от вышестоящих по иерархии институтов, в том числе и от самого монарха. Но в той государственной системе, которую готовил для России Павел I, такое положение вещей решительно исключалось. Любое свободное волеизъявление могло натолкнуться на всевластие возвышающегося над всем самодержца – только он один обладал безграничной свободой, все остальные в одинаковой мере были ее лишены, не важно, касалось ли это бесправного мужика или знатного, титулованного дворянина. «Знатен только тот, с кем я говорю, и до тех пор, пока я с ним говорю» – в этих словах императора, сказанных французскому посланнику, вся суть павловского режима. «Отправляя, в первом гневе, в одной и той же кибитке генерала, купца, унтер-офицера и фельдъегеря», – писал крупный полицейский чин той эпохи Я.И. де Санглен, – Павел I «научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно».

Павел I принципиально не терпел каких-либо «врожденных» привилегий или преимуществ одного сословия сравнительно с другим и все свое царствование их целеустремленно искоренял, не признавая социально-правовой самостоятельности сословий вообще.

Это не значит, что Павел был противником сословного разделения российского общества или не видел особого места дворянства в государственной организации. Нет, оставаясь по своему типу и историческим корням феодальным монархом, он полагал, что дворянство – «подпора государя» – естественный носитель рыцарских достоинств, и был озабочен, вопреки петровской Табели о рангах, проникновением в его состав выходцев из других «состояний». Единственно, что он требовал от дворян, так это их обязательной, подобно остальным сословиям, службы на благо и в пользу государства (тем самым социальная структура русского общества как бы возвращалась почти на столетие назад – к порядкам и нравам Петра I). Павел I так высоко стоял над ними, что все подданные, независимо от сословной принадлежности, по отношению к нему выступали как одна общая масса и в этом плане были между собой равны. Здесь отчетливо видно, кстати, как тесно смыкались по своим конечным политическим результатам внедряемое сверху деспотическое равенство подданных и лозунги «всеобщего равенства» революционных «низов». Недаром Н.М. Карамзин сравнивал Павла I с якобинцами.

Проявления этого равенства принимали иногда внешне весьма демократические и в России до того почти неизвестные формы. Так, первый же изданный Павлом I манифест о вступлении на престол объявлял о приведении к присяге наравне с привилегированными сословиями и крепостных крестьян – с воцарения Елизаветы Петровны, то есть более пятидесяти лет, оно к ней не допускалось, и это было заметным новшеством в государственной практике самодержавия, которое не могло пройти бесследно для крестьянского самосознания. По свидетельствам многих мемуаристов, вскоре по вступлении на престол Павел I распорядился установить на первом этаже Зимнего дворца желтый с прорезью ящик, куда любой подданный империи мог опускать свои жалобы и прошения, Павел же каждый вечер вынимал их из ящика, внимательно их прочитывал, накладывал свои резолюции об исполнении тех или иных просьб и т. д.

Желтый ящик являл собой, таким образом, некий символ стоящей в равной мере над всеми абсолютной власти императора.

Он вообще не питал пристрастий к какому-либо одному сословию или классу, ощущая себя по преимуществу государем всех сословий, всего народа – именно в этом общенациональном значении термина (из чего не следовало бы делать опрометчивый и глубоко неверный вывод о Павле I как царе-демократе).

Отсюда становятся понятны основы социальной политики Павла I, смысл которой состоял в поддержании равновесия между сословиями, известного уравнения их в правах и обязанностях. Правда, уравнивание это далеко не всегда происходило путем подтягивания нижестоящих сословий до уровня вышестоящих, иногда дело сводилось к понижению последних до уровня нижестоящих. И это было, по меткому выражению В.О. Ключевского, не «превращение привилегий некоторых классов в общие права для всех», а превращение «равенства прав в общее бесправие». Например, Павел I не наделил крепостных крестьян правом местного самоуправления с тем, чтобы хоть как-то приблизить их к привилегиям дворянства с его выборной корпоративной организацией в губерниях и уездах, а фактически ликвидировал корпоративные дворянские права на губернском уровне. Или, скажем, оставив почти в неприкосновенности институт телесных наказаний для крестьян, он вместе с тем издал указ, разрешающий применение телесных наказаний к дворянам при условии предварительного лишения их дворянского звания.

Можно теперь, как нам кажется, внести некоторую ясность в многолетние споры в исторической литературе о социальной ориентированности политики Павла I. Так, широкое распространение получил взгляд на Павла I как на типично дворянского монарха, сознательно проводившего линию на укрепление имущественного положения помещиков за счет усиления крепостнической эксплуатации. В одной из недавних работ Павел I так и назван «открытым проводником интересов крепостников-помещиков». По мнению других историков, социальная политика Павла I однозначно строилась на защите интересов крепостного крестьянства и имела отчетливо выраженный антидворянский характер.

В свете сказанного, однако, сама эта жестко альтернативная постановка вопроса представляется с той и другой стороны исторически некорректной и бесперспективной, ибо, как мы уже видели, действия Павла I в данной области регулировались не специфическими пристрастиями или антипатиями к отдельным сословиям, а общими уравнительными принципами его сословной политики.

Поскольку же исторически сложилось так, что дворянство – господствующее сословие России – обладало громадными привилегиями сравнительно с остальным населением и особенно с полностью бесправным в этом плане крепостным крестьянством, то вполне понятно, что уравнительные акции Павла I прежде и более всего ущемляли интересы дворянства, как гражданского, так и военного, в первую очередь служившего в гвардии. Тем более что, по мнению Павла I, оно было вконец развращено в последний период царствования Екатерины II. Наиболее сильно и болезненно, как известно, репрессии Павла I затронули верхушку дворянства, столичную аристократию и гвардейское офицерство, что в значительной мере и предопределило возникновение против него в 1800-м – начале 1801 г. дворцового заговора.

Более сложен вопрос о крестьянской (в широком смысле слова) политике Павла I. Здесь мы сталкиваемся с такими явлениями, которые тоже никак не могут быть объяснены расхожими в советской историографии догмами о Павле I – заурядном крепостнике. Вообще надо полагать, что в глубине души Павел, воспитанный в гуманном духе европейского просветительства, также, как, впрочем, Екатерина II и Александр I, никогда не сочувствовал крепостническим порядкам, понимая всю их пагубность для России в нравственном, социальном, экономическом отношениях, а следы такого образа мыслей, несомненно, отразились еще на его трактатах и проектах 1770–1780-х гг.

Сторонники указанного выше мнения о Павле I – проводнике сугубо крепостнической политики ссылаются чаще всего на тот факт, что за время своего царствования Павел раздал в частное владение громадный массив земель с населяющими их почти 600 тысячами казенных крестьян. Но при этом не принимается во внимание одно немаловажное обстоятельство. По многим авторитетным свидетельствам современников, Павел I был глубоко убежден в том, что помещичьи крестьяне, которых должны отечески опекать их владельцы, живут в России гораздо лучше казенных, терпящих злоупотребление и произвол местных чиновников, а центральная власть призвана следить за исправным исполнением помещиками своих обязанностей перед крестьянами, – по такой патримониальной схеме мыслилось Павлом I положение дел в крепостной деревне (дворяне-помещики были в его глазах вообще как бы даровыми полицмейстерами). Такой взгляд Павлу I мог подсказать и его собственный опыт гатчинского помещика по благоустройству жизни своих крестьян или более высокий сравнительно с казенными уровень жизни крестьян во вновь образованном им удельном ведомстве. Но насколько адекватно при этом оценивал Павел I состояние различных категорий крестьян, – это уже другой вопрос, нас же сейчас интересует его личность, субъективные мотивы его политического поведения.

В этом отношении не может не привлечь нашего внимания целая серия правительственных актов, уже прямо удовлетворявших крестьянские интересы, причем они были изданы Павлом I в первые недели царствования с такой быстротой и последовательностью, что можно предположить, что их подготовка велась по заранее продуманному плану. Так, уже 10 ноября 1796 г. был отменен объявленный еще при Екатерине II и чрезвычайно обременительный рекрутский набор, 10 декабря отменена разорительная для них хлебная подать, 16 декабря с крестьян (и мещан) снята недоимка в подушном сборе, 27 ноября крестьянам предоставлено право апелляции на решения по их делам судов, а затем – и право подавать жалобы на помещиков, в том числе и на имя самого государя – то и другое было строго воспрещено екатерининским законодательством. 10 февраля 1797 г. издан указ о запрещении продавать дворовых и крепостных без земли, а 16 октября 1798 г. – о запрете продавать без земли малороссийских крестьян. Оба эти указа ясно давали понять, что, на взгляд Павла I, крестьяне могут быть прикреплены к земле, но не составляют личной собственности помещиков. Если же мы учтем особую заботу Павла I о солдатах, о реальном улучшении условий их службы и материального существования, о недопущении, при всей суровости и формализме воинской дисциплины, жестокого обращения с ними, то очертания позиции Павла I в крестьянском вопросе (а солдаты – это те же крестьяне, одетые в шинели) станут еще более отчетливыми.

Но она окончательно прояснится, когда мы вспомним о едва ли не главном деянии Павла I в отношении крепостного крестьянства – о так называемом законе о трехдневной барщине. Собственно, это не закон о трехдневной барщине, а помеченный 5 апреля 1797 г. манифест, возвещавший милости Павла I народу, и на первое место поставлено в нем запрещение принуждать крестьян к работам в воскресные и праздничные (по церковному календарю) дни – эта часть манифеста действительно имела силу закона. Далее же было указано на деление оставшихся шести дней недели поровну между работами крестьянина на себя и на владельца, то есть официально признавалось достаточным не более чем трехдневное использование помещиком крепостного труда, и хотя эта часть манифеста имела характер сентенции, она также была воспринята как обязательная норма. Впервые в России законодатель-самодержец встал между помещиком и крестьянином, жестко регламентировав крепостническую эксплуатацию.

Историки, стремившиеся преуменьшить значение этого манифеста, ссылались обычно на его практически малую применимость в хозяйственной жизни. (Строго говоря, эта сторона дела в сколь-нибудь значительном хронологическом и территориальном масштабе специально не исследовалась, равным образом до сих пор остается не изученным не менее важный вопрос о влиянии манифеста 5 апреля 1797 г. на крестьянское сознание). И тут мы сталкиваемся с подменой одной темы другой, ибо дело касается субъективных побуждений Павла I, направлявших его политику в крестьянском вопросе. А в этом плане нельзя не отметить еще одного упущения историков, обращавшихся к данному манифесту, – чаще всего он рассматривался лишь как один из очередных правительственных актов, в полном отрыве от тех обстоятельств, которыми он непосредственно был вызван к жизни.

Манифест датирован 5 апреля 1797 г., днем коронации в Москве Павла I – и этим все сказано. Вне коронационных торжеств он не может быть правильно понят. Начались они, как мы помним, с того, что Павел I объявил себя главой Православной Церкви, затем состоялось само коронование его и императрицы Марии Федоровны, после чего, исполняя свое давнее желание, Павел I самолично огласил Акт о престолонаследии, составленный еще в 1788 г., потом были прочтены «Учреждение об императорской фамилии» и «Установление о российских орденах» и, наконец, объявлен Манифест о милостях народу, но ни о каких других милостях сословиям объявлено в нем не было, равно как 5 апреля 1797 г. вообще не было обнародовано никаких иных узаконений Павла I.

Поставив этот манифест в один ряд с основополагающими коронационными актами своего царствования, Павел I уже одним тем доказал, какое исключительное государственное значение он ему придавал, несомненно видя в нем документ программного характера для решения крестьянского вопроса в России. В самом деле, манифест от 5 апреля 1797 г., взятый в сочетании с другими крестьянскими узаконениями Павла I, во многом предвосхитил эволюцию антикрепостнического законодательства в царствование Александра I и Николая I (вплоть до подготовки самой крестьянской реформы). Не случайно члены Секретного комитета 1826 г. расценивали этот манифест как «коронный» закон по крестьянскому делу. М.М. Сперанский считал его «замечательным для своего времени», полагая, что «в его смысле скрыта целая система постепенного улучшения быта крестьян». Современная историческая мысль признает, что именно от этого павловского манифеста берет свое начало процесс правительственного раскрепощения крестьян в России.

Крестьянский вопрос явился, однако, не единственным, где деятельность Павла I отразилась столь явственным образом. Были и другие важные тенденции в государственном устройстве, внутренней и внешней политике России конца XVIII в., последующему развитию которых павловское правление дало свои плодотворные импульсы, – их значение в полной мере не раскрыто в исторической науке еще и поныне.

И.М. Муравьев-Апостол – старый дипломат павловской эпохи, просвещеннейший и умнейший вельможа, причастный к главнейшим политическим событиям того времени, уже при Александре I говорил своим сыновьям – будущим декабристам «о громадности переворота, совершенного у нас со вступлением Павла 1-го на престол, переворота столь резкого, что его не поймут потомки». Этими пророческими словами мы и завершим наш очерк.

http://wordweb.ru/portrety3/01_14.htm
Натан Эйдельман
ГРАНЬ ВЕКОВ

.
.
Глава I......РОССИЯ ДВЕСТИ ЛЕТ НАЗАД
Глава II.....БЕДНЫЙ КНЯЗЬ...
Глава III....РОМАНТИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТОР
Глава IV...ОДИН И СТО ТЫСЯЧ
Глава V....33 МИЛЛИОНА
Глава VI. .ДЬЯВОЛЬСКИЙ БРЕД
Глава VII. СКОРО ЭТО ЛОПНЕТ
.

.
Глава 6
"ДЬЯВОЛЬСКИЙ БРЕД"

Цари!.. И вы подобно так падете,
Как с древ увядших лист падет;
И вы подобно так умрете,
Как ваш последний раб умрет.
Державин
"Время это было самое ужасное, - вспоминал секретарь генерал-прокурора Обольянинова. - Государь был на многих в подозрении. (...) Ежедневный ужас. Начальник мой стал инквизитором; все шло чрез него. Сердце болело, слушая шепоты, и рад бы не знать того, что рассказывают" (Мертвaго, 118).
"Полная неуверенность, - констатирует датский посланник Розенкранц. - Возможность быть высланным как бродяга. (...) Двор, где слепой случай, каприз суверена делают невозможным что-нибудь рассказать" (ПБ, ф. 859, к. 24, № 3, л. 93).

"Songe funeste" - дьявольский бред - так оценивает павловское царствование знаменитый собеседник Екатерины барон Гримм.

Свидетель событий, известный немецкий писатель и русский генерал Ф. Клингер: "Перед моими глазами стали происходить в лицах живые комментарии к сочинениям Тацита, мне его мрачные краски временами кажутся даже еще недостаточно мрачными. Счастлив тот, кто только читает об этих вещах и комментирует римлянина, как филолог или антикварий" (Смолян, 33).

Сходные образы встречаются и в других документах (при жизни или вскоре после смерти Павла):

"Император поврежден..." (британский посол Витворт);

"Настоящее сумасшествие - царя" (сардинский посол Бальбо);

Именно эта шифрованная депеша была, по всей видимости, перехвачена русским кабинетом и явилась причиной высылки Бальбо (Верти, 189-190).

"Тирания и безумие" (Н. П. Панин);

"Правление варвара, тирана, маньяка" (С. Р. Воронцов);

"Зады Ивана Грозного" (П. В. Завадовский);

бессмысленный тиран, "лишивший награду прелести, а наказание - стыда" (Карамзин).

Сумасшествие, произносят один за другим авторитетные свидетели, безумный дьявольский бред, "то умоповреждение, то бешенство" (фраза из позднейшего письма близкого Павлу Ф. В. Ростопчина к С. Р. Воронцову); впрочем, великой княгине Екатерине Павловне тот же корреспондент объяснит, что "отец ее был бы равен Петру Великому по своим делам, если бы не умер так рано" (ПД, ф. 265, on. 2, № 2414). Что же это было?

"Все, т. е. высшие классы общества, - пишет Адам Чарторыйский, - правящие сферы, генералы, офицеры, значительное чиновничество, словом, все, что в России составляло мыслящую и правящую часть нации, было более или менее уверено, что император не совсем нормален и подвержен безумным припадкам".

Современникам вторят потомки: Павел "поврежденный", "горячечный", "коронованный маньяк", "бенгальский тигр с сентиментальными выходками" (Герцен) .

"Есть приказы, носящие на себе чистые признаки сумасшествия" (А. Б. Лобанов-Ростовский).

Выдающийся художник Александр Бенуа находит, что безумие царя без слов доказывает его портрет, "стоящий один целого исследования" (Бенуа, II, 356).

О "больной психике" Павла пишут советские исследователи (Окунь, 59; Станиславская, 173). Как видим, очень авторитетным очевидцам вторят люди, принадлежавшие другим эпохам, разным общественно-политическим лагерям: революционер Герцен и монархист Шильдер, дореволюционный дипломат и советский историк.

Существование иной точки зрения (М. В. Клочков) или по крайней мере более осторожной (В. О. Ключевский: "Больше анекдота мы ничего не знаем об этом царствовании". - V, 239-240) - все это не отменяет вопроса о впечатлениях многих современников и потомков.

В начале нашего столетия вопрос о душевной болезни Павла стал предметом исследования двух видных психиатров. В 1901-1909 гг. выдержала восемь изданий книга П. И. Ковалевского, где автор (в основном ссылаясь на известные по литературе "павловские анекдоты") делал вывод, что царь принадлежал "к дегенератам второй степени, с наклонностями к переходу в душевную болезнь в форме бреда преследования" (Ковалевский, 165-166). Однако профессор В. Ф. Чиж, основываясь на более широком круге опубликованных материалов, заметил, что "Павла нельзя считать маньяком", что он "не страдал душевной болезнью" и был "психически здоровым человеком" (Чиж, 678).

Уже в ту пору, когда обнаружилось расхождение взглядов у психиатров, было ясно, что чисто медицинский подход к личности Павла - без должного исторического анализа - явно недостаточен.

Признаемся сразу же, что к Павлу и его политической системе мы готовы приложить различные отрицательные эпитеты, но притом видим в его действиях определенную программу, идею, логику и решительно "отказываем в сумасшествии".

Не все знавшие Павла признавали его безумие; горячий, экзальтированный, вспыльчивый, нервный, не более того! Такой объективный наблюдатель, как Н. А. Саблуков, видит немало "предосудительных и смешных" сторон павловской системы, по нигде не ссылается на сумасшествие царя как их причину.

Заметим, что среди лиц, наиболее заинтересованных в распространении слухов о душевной болезни Павла, была его матушка, но и она никогда об этом поговорила. Изыскивая разные аргументы для передачи престола внуку, а не сыну, Екатерина II в своем узком кругу много и откровенно толковала о плохом характере, жестокости и других дурных качествах "тяжелого багажа" (schwere bagage) - так царица иногда именовала Павла, порою и сына с невесткой вместе. В сердцах Екатерина могла бросить сыну: "Ты жестокая тварь", но о безумии ни слова (см. Шильдер. Павел 1, 248, 253, 466).

Малейший довод в пользу сумасшествия - и по известной аналогии с Англией или Данией можно объявить стране о новом наследнике. Однако не было у Екатерины такой возможности, особенно после того довольно благоприятного впечатления, которое Павел произвел в просвещенных, влиятельных кругах Вены, Парижа и других краев во время своей поездки 1782 - 1783 гг.

Самое глубокое и зловещее предсказание судьбы сделал Павлу его кумир Фридрих II:

"Мы не можем пройти молчанием суждение, высказанное знатоками относительно характера этого молодого принца. Он показался гордым, высокомерным и резким, что заставило тех, которые знают Россию, опасаться, чтобы ему не было трудно удержаться на престоле, где, призванный управлять народом грубым и диким, избалованным к тому же мягким управлением нескольких императриц, он может подвергнуться той же участи, что и его несчастный отец" (см. Шильдер. Павел I, 119-120).

К этому можно присоединить еще несколько свидетельств, ценных тем, что они сделаны не задним числом, уже после гибели Павла, а еще до 1801 г.: французский поверенный в делах Женэ пишет в 1791 г. о наследнике, который будет со временем "беспокойным тираном"; принц де Линь предсказывает, что Павел "всегда будет несчастен в друзьях, союзниках и подданных" (см. там же, 240).

Как видим, здесь говорится не о безумии, но о характере.

Близкий к Павлу Ростопчин пишет Воронцову еще 28 мая 1794 г.: "Великий князь в Павловске постоянно в плохом настроении, голова полна бреднями, окружен людьми, из которых самый честный может быть колесован без суда" (АВ, VIII, 93).

Продолжая разбор аргументов против павловского безумия, повторим за К. Валишевским мнение о вполне нормальном потомстве царя: из 10 его детей девять достигли зрелости; из них разве что Константин своими выходками в юности наводил иногда современников на мысль, что у него в голове не все в порядке.

Прибавим к этому довод почерковедческий: обилие образцов павловского письма, от первых детских строчек "дорогому Никите Ивановичу" до последних, за несколько дней до гибели, позволяет кое-что заметить в эволюции характера. По оценкам нескольких специалистов, почерк Павла не несет каких-либо явных следов психических отклонений и вполне похож на десятки типических почерков образованных русских людей XVIII столетия.

Основной причиной, вызвавшей к жизни версию о "безумце на троне", явилась уже отмечавшаяся социальная репутация царя у образованного меньшинства. Другим царям дворянство охотно прощало жестокости, нелепости. Немецкий свидетель последних павловских месяцев заметил, что и о Петре I множество "сохранилось анекдотов, из которых можно было бы заключить, что он был изверг или сумасшедший; однако он весьма хорошо знал, что делал..." (Коцебу, 300).

Читая также собственноручно составленное Екатериной II расписание праздничных или траурных церемоний с пунктами вроде "обед на троне" (первое бракосочетание Павла), "пудриться всем не запрещается" (при погребении великой княгини Натальи Алексеевны), легко вообразить, что точно такие же заметки, составленные Павлом, казались бы смешнее, "безумнее"...

О своем генерал-прокуроре, рекомендовавшем Митусова в тульские губернаторы, Екатерина II отзывается в "павловской манере": "Чрезвычайно любит в губернаторы рекомендовать дураков либо болванов; я опасаюсь, чтоб господин Митусов не был сам таковым же, а в Туле дурак не годится, следовательно, и Митусов будет в том числе" (PC, 1875, XI, 453).

Павел I запрещает аплодисменты, а его сын Николай - бороды... Признав безумием поход в Индию (о котором подробнее см. ниже), мы должны сейчас же счесть ненормальным и Наполеона с его египетско-индийскими проектами.

При выезде Павла на прогулку столица пустела; все боялись попастьс на глаза; материалы же псковского архива содержат курьезное дело 1829 г. "Об отправлении на недельный срок на гауптвахту комиссара Ермолова и заседател Румянцева за укрытие в лесу при встрече проезжавшего государя императора" (Николай I, заметив таковой маневр, велел тех дворян схватить и допросить: оказалось - просто испугались) (Псков, арх., ф. 20, on. 1, № 975).

Павел, как говорили (но документов о том нет), отменил объявление войны Англии после того, как Ростопчин смягчил царя пением его любимой арии (см. Вяземский, IX, 47). Зато доподлинно известно, что Анна Иоанновна отменила несколько смертных приговоров под влиянием неожиданной оттепели. Как видим, то, что "не ставится в строку" Петру I, Елизавете, Екатерине II (или в лучшем случае "со вздохом" истолковывается как нормальное для тех исторических обстоятельств), для Павла трактуется как доказательство личного, "внеисторического" безумия. Пристрастие это, конечно, не случайно; отчего, откуда оно - вот одна из задач для исследователя.

Большая часть действительно случившихся и с виду безумных "павловских эпизодов" находит объяснение в рамках той политической и деспотической концепции, которую мы пытались представить в прошлых главах.

8 февраля 1800 г. умершему генералу Врангелю "в пример другим" объявлен строгий выговор.

Смешно... Но ведь по системе воззрений Павла честь не утрачивается со смертью, как и бесчестье. Французская революция оказала последнюю честь тем, чей прах переносится в Пантеон, англичане выбросили из могилы Кромвеля, сам Павел только что перехоронил отца, Петра III. Оригинальность приказа о Врангеле не в сути, а скорее в лапидарном стиле: "умершему - выговор", как само собой разумеющееся. Форма смешнее сущности - так делают, но так не говорят! Однако для Павла использовать старые, привычные каноны, давать какие-то объяснения - значит уступать общественному мнению; он же вступает в разговоры только тогда, когда считает нужным воспитывать, вразумлять подданных. Смеясь над павловскими запретами слов "свобода", "клуб" и т. п., мы помним, что царь сознательно повышает общественную роль знака, эмблемы, этикета, и в этой связи по-прежнему видим "в этом безумии систему".

Итак, Павел - герой десятков анекдотических историй, и сам этот факт уже относится к теме сопротивления его политике.

Но не устанем повторять, что анекдоты о Павле как прямое отражение реальности надо тщательно проверять, по ним догадываться, кто и зачем их рассказывает, помнить, что факты, вполне укладывающиеся в павловскую систему, рассказчик часто преобразовывает в построения безумные, алогичные, абсолютно бессмысленные... Мы же, отвергая идею "бессистемного безумия", констатируем, что многие критики Павла отстаивали это обвинение искренне, нисколько не кривя душой; так же как несколько десятилетий спустя будут сочтены или объявлены сумасшедшими вымышленный Чацкий и реальный Чаадаев. Социальная роль этих людей, разумеется, совершенно иная, нежели у бывшего императора, но столь несравнимых деятелей неожиданно соединяет только одно: неприятие, отсутствие общего языка с дворянским большинством (в случае с Павлом как бы "неприятие слева", 30 лет спустя - "справа").

Представления о безумном рождались из смешного. "Случалось, - записывает Д. Л. (Д. Н. Лонгинов), - что, вырвав эспантон (одна из разновидностей пики) у офицера, Павел сам проходил вместо него, как бы испытывая хладнокровие присутствующих, которые должны были сохранять серьезный вид, глядя на эту смешную фигуру, юродствовавшую с каким-то убеждением и во всей силе ничем не укротимой воли" (ПБ, ф. 859, к. 22, № 7, л. 58).

Отметим попутно одно любопытное обстоятельство: резкая разница во взглядах царя и дворянства на личную и сословную свободу - эта разница достигала такой степени, что, в то время как царь представляется многим своим современникам безумным, они казались Павлу не понимающими своего долга, своей выгоды, т. е. в лучшем случае детьми, смешными, жалкими, неразумными. Сумасшествие, болезнь - это слишком простое объяснение важных российских событий конца XVIII в. станет вскоре основным, господствующим... Французский историк, правда, заметит, что имя павловской болезни - "самодержавие" (Thiers, II, 421). Дарья Ливен, чью фразу о "деспотизме, граничащем с безумием" мы уже цитировали, напишет много лет спустя (1856 г.) А. Гумбольдту: "Не находите ли Вы наше время более безумным, чем был Павел? Какой хаос..." (Humboldt, 379-380). И все же основной "диагноз" насчет помешанного императора будет закреплен двумя противостоящими точками зрения, которые в этом вопросе парадоксально сойдутся.

Одна - официальная, сословная. Дело чести верноподданного монархиста - видеть в тиране страшное исключение, иначе гибнет монархический идеал: "Снесем его как бурю, землетрясение, язву - феномены страшные, но редкие: ибо мы в течение девяти веков имели только двух тиранов" (Карамзин, 45).

Чем чернее, безумнее это исключение, тем более извинительным, оправданным является то, что произошло в 1801 г. Тем бесспорнее права на престол нормальных детей Павла.

Павел для верноподданного историка - антипод Екатерины, Александра. Цареубийство все равно не может быть официально признано, о нем и не вспоминают в подцензурной прессе до 1905 г. Однако в любом случае Павел "должен быть" сумасшедшим исключением... Разумеется, и об этом нельзя было почти ничего печатать в России. В 1896 г. главный начальник по делам печати Соловьев велел передать редактору "Исторического вестника" Шубинскому, что "Павел может быть сумасшедшим для него, Шубинского, но не может быть таким дл публики" (Суворин, 54).

Другая точка зрения у революционеров. Материалов в их руках слишком мало (Герцен найдет царствование Павла "совершенно неизвестным у нас"); их приходится брать из воспоминаний и рассказов все тех же участников заговора или их современников (Вольная русская печать публиковала материалы Воейкова, Вельяминова-Зернова, Марина, Михайловского-Данилевского и др.). Принимая формулу "безумного правления", освободительная мысль, однако, преобразует ее: не сумасшедшее исключение, а безумное правило. Тем самым личная, патологическая основа событий снимается или сводится к минимуму: главное - общие социально-политические закономерности. Так, Герцен постоянно говорит на страницах своих изданий о подданных Павла, которые "оборонялись от сумасшедшего", о том, что это царствование доказало - "самодержавие еще не есть право на безумие" (Герцен, XVI, 41; XVIII, 251). В то же время создатель вольной русской печати не устает повторять, что Екатерина II и Павел - лишь два типа "разврата": "Вместо лакеев - палачи, вместо публичного дома - застенок" (Герцен, XVI, 44), в другой раз Герцен охотно обнародует следующую формулу. предложенную корреспондентом Вольной печати: "Дубинка Ивана Грозного, палка Петра, оплеуха Павла, розги Николая" (ГР, VI, 3).

Верноподданный Греч в своих записках энергично возражает против распространенного в середине XIX в. сравнения Николая I с его отцом: "Мне смешно, когда толкуют о деспотизме Николая Павловича. Пожили бы вы о его родителем, заговорили бы иное" (Греч, 324). Герцен же писал, что "Николай - это Павел, вылеченный от безумия, но не поумневший, Павел без добрых порывов и бешеных поступков" (Герцен, VI, 417). Причудливые чисто внешние совпадения некоторых формул о "безумии Павла" сохраняются у враждебных социально-политических групп в течение всего XIX и начала XX в. Когда же в первые годы XX столетия стало возможным больше публиковать на эту тему, дискуссия осложняется, появляется ряд промежуточных мнений, печатаются и явно апологетические работы (см. Соловьев, 77, 246).

Оттенки различных мнений в историографии начала XX в. рассмотрены С. Б. Окунем в его посмертно опубликованной статье ("Вопросы истории", 1973, № 9).

Мы сейчас не говорим о третьем, довольно редком подходе к "павловскому феномену", подходе, который представляется чрезвычайно важным и существенным: мы находим его прежде всего у таких замечательных своеобразных историков, как Пушкин, Толстой. Об этом будет особый разговор. Пока же повторим только, что противниками самодержавной власти Павел почти постоянно оценивается как типичный представитель вражьей силы, предельной тирании.

Эта освободительная, критическая "герценовская" традиция естественно продолжается в советской научной и художественной литературе.

Рассказ Ю. Н. Тынянова "Подпоручик Киже" (1931 г.) - замечательное художественное воплощение знакомой генеральной идеи о безумии Павла как заостренной форме "самодержавного безумия". Главное в рассказе - что все происходящее нормально и не только не может вызвать удивления действующих лиц, но скорее представляется им совершенно естественным. Нисколько не собираясь мерить талантливейший рассказ рамками строгой истории и историографии, заметим только, что он органически связан с определенным, важным периодом научного истолкования российской истории конца XVIII в. В последующие десятилети в работах покойных историков С. Б. Окуня, А. В. Предтеченского появляются, однако, новые соображения: хотя тема "больной психики" царя не снимается, но притом говорится о трудности, невозможности однозначного истолкования проблемы.

Автор данной работы в своей книге "Герцен против самодержавия" и ряде других проявил известное легковерие при использовании павловских анекдотов в качестве исторического источника. Прежние представления автора о "павловской системе" теперь кажутся ему самому в ряде отношений упрощенными.

К сожалению, рамки учебных курсов (где излагались эти взгляды) не позволили авторам углубиться в подробности. Ряд последних работ, опубликованных за рубежом, уделяют преимущественное внимание внешней политике Павла I при этом широко используются различные западные архивы. В меньшей степени, в основном по уже опубликованной литературе, разбираются проблемы отношений с дворянством, история заговора 11 марта. В трактовке личности Павла явно преобладают поиски социально-исторических моментов над психологическими, сумасшествие царя отрицается (наиболее полную библиографию зарубежных работ см. Paul I, 148-169).

Накопление новых фактов и новые оценки старых не дают пока ясных, общих решений, по-прежнему требуется ответ на коренной вопрос: чем же была всетаки павловская система?

Непросвещенный абсолютизм

"И просвещенный абсолютизм первых лет екатерининского царствования, и павловский полицейский бюрократический абсолютизм оказывались непригодными в новой обстановке" (Предтеченский, 14). Итак, абсолютизм непросвещенный.

Как уже отмечалось, взгляд народа на верховную власть был на Западе в ряде отношений иным, нежели на Руси: король не обожествлялся "по-царски", идеальный царь не присутствовал столь сильно в сознании французского или немецкого простолюдина, крестьянские и городские восстания шли обычно под знаком ересей, а не "лучшего царя", самозванчество было очень редко; западноевропейское общество вообще было структурно сложнее, чем в России с ее резко очерченными контрастами рабства и деспотизма, с ее острыми общенациональными проблемами, когда всем приходилось соединяться против внешней опасности.

Народные мечты об идеальном царе, о царе-спасителе были не только поняты, но и многократно использованы великокняжеской, царской властью: сначала против внешних врагов, затем против внутренних. Иван Грозный, борясь с боярами, эффектно отъезжал из Москвы в Александровскую слободу, откуда обращался к "народу московскому"; среди опричников рядом с дворянами и "детьми боярскими" - выходцы из "черни".

В опричнине, понятно, не было и тени народовластия; только при таких исторических обстоятельствах, какие были тогда на Руси, при отсутствии потенциальных организаторов из третьего сословия, способных (как на Западе) возглавить крестьянскую массу, - только при таком состоянии народа и при таком уровне централизации и царистской идеологии возможен столь крутой, парадоксальный исторический маневр, связанный с максимальной политической тиранией: бояре ослаблены или ликвидированы не без помощи черни, по при этом усилившаяся власть (постоянно опирающаяся на бояр и дворян, которые только меняются в составе: вместо казнимых и опальных приходят другие) - эта власть регулярно и непрерывно порабощает, закрепощает крестьян, холопов, горожан; постоянно "перебирает людишек" и самого простого звания; перевод ничтожную часть в "благородное сословие", остальных в конце концов подавляет и разоряет, да так, будто новый Мамай прошел по городам и весям. Тем не менее крепкая, сохранившаяся в народных песнях и легендах память о грозном царе, возможно, стимулировалась политической демагогией Ивана IV, сильным народным впечатлением от неслыханной "грозы на бояр".

После "смутного времени" у самодержавия не было исторической необх.одимости прибегать к этому крайнему политическому маневру; однако, - когда Петр I проводил свои сокрушительные реформы, подобная "народность" как бы подразумевалась. Никаких прямых обращений к черни против мятежных бояр и стрельцов царь не употреблял, но известное обновление, "демократизация" дворянства, а также разгром старинных боярских институтов подчеркивали общенациональный характер империи, возможность "в случае чего" заменить этих дворян и бояр другими, взятыми из "толпы". При этом еще ждет углубленного изучения идеологическа установка "консервативной партии" царевича Алексея, надеявшегося на чернь, "слышавшего от многих, что его, царевича, в народе любят" и будто бы говорившего сообщникам: "Я-де плюну на всех, здорова б де мне была чернь" (см. Устрялов, VI).

После Петра I и периода "дворцовых переворотов" самодержавное правительство прибегает к новым формам прямой опоры на дворянство, в частности на "дворянскую интеллигенцию": дело идет к просвещенному абсолютизму.

Разумеется, повиновение народа, внушение - страхом и молитвою - покорности монарху и помещику всегда были важнейшей задачей самодержавного государства. Однако методы, идеологические установки, формулы этого внушения могут отличаться; и нам небезынтересно, утверждается ли власть путем большей или меньшей идеологической активности верхов по отношению к низам.

В системе просвещенного абсолютизма Екатерины II народ, по выражению Герцена, был "res nullius" (ничем). После подавления восстания Пугачева стиль управления остается самодержавно-просвещенным, элитарно-аристократическим.

Возможны были, однако, и другие варианты... В российской общественно-политической структуре XVIII в. таились три возможные ситуации (о чем говорилось в главе первой): одна статическая и две динамические. Статическая (она же "циническая") - чтобы оставалось в общем все как есть (разумеется, с элементами умеренных, безопасных преобразований); по сути система весьма неустойчивая, но практически ее не на одно десятилетие хватило...

История подталкивала к другому выходу - просвещенному, к декабризму, падению крепостничества. Но для того еще требовалось время.

Третье движение - в обратную сторону: сверхцентрализация за счет некоторых сторон просвещения и дворянских свобод.

Сопротивление дворян, пусть на первых порах пассивное, было неизбежным. Для Павла же все екатерянинско-потемкинское устройство потенциально враждебно его линии. И тогда в совершенно новых исторических условиях, через четверть тысячелетия после Ивана Грозного, царь снова обращается к старинному страшному механизму - к определенной, Своеобразной, социально крайне ограниченной ориентации на "чернь". Низы постепенно начинают рассматриваться как определенный резерв политики, как орудие или, точнее, потенциальное орудие самодержавия.

Мы понимаем, чем руководствовался В. О. Ключевский, когда писал, что "Павел был первый противодворянский царь этой эпохи" (Ключевский, V, 236), однако находим это суждение односторонним, так же как стремление ряда авторов игнорировать или свести к минимуму различия социальной ориентации Екатерины II и Павла I.

Между тем причудливое, зловещее сочетание павловской тирании и "народности" было замечено современниками. Без труда можно выбрать из сочинений разных авторов следующие, примерно однородные высказывания и образы.

Я. И. Санглен (при Александре I многознающий и циничный руководитель тайной полиции):

"Павел хотел сильнее укрепить самодержавие, но поступками своими подкапывал под оное. Отправляя, в первом гневе, в одной и той же кибитке генерала, купца, унтерофицера и фельдъегеря, научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно. Это был чистый подкоп, ибо без этого различия самодержавие удержаться не может. Он нам дан был или слишком рано, или слишком поздно. Если бы он наследовал престол после Ивана Васильевича Грозного, мы благословляли бы его царствование..." (PC, 1882, XII, 501).

Полная рукопись этих записок хранится в архиве "Русской старины". - ПД, ф. 265, on. II, № 3498. В рассказе де Санглена важные правдоподобные детали, интересные общие наблюдения чередуются с ошибками, вымыслом (записки составлялись уже в царствование Николая I). Любопытно, что пресловутый де Санглен был одним из первых информаторов Герцена о делах минувших ("болтовня Санглена" упоминается в герценовском дневнике. - Герцен, II, 314).

"Действительно самая знатная особа и мужик равны перед волей императора, но это карбонарское равенство - не в противоречии ли оно с природой вещей?" (Stedingk, II, 262).

Еще и еще возникает образ Павла I - "уравнителя и санкюлота".

В 1796 г. Екатерина II спрашивает генерала Н. И. Салтыкова о его воспитаннике и своем внуке Константине Павловиче: "Я не понимаю, откудова в нем вселился такой подлый санкюлотизм, пред всеми уничижающий" (ИС, I, 2). Царица подозревала дурное влияние Павла.

Пушкин в 1834 г. скажет великому князю Михаилу Павловичу: "Вы истинный член вашей фамилии: все Романовы революционеры-уравнители. - Спасибо, так ты меня жалуешь в якобинцы! Благодарю, вот репутация, которой мне недоставало" (Пушкин, XII, 335).

Наконец, Герцен назовет самодержавие XVIII-XIX вв. "деспотическим и революционным одновременно"; Павел у него действует, "завидуя, возможно, Робеспьеру", в духе "комитета общественного спасения" (Герцен, VII, 149; XX, 531).

Много лет спустя историк русского дворянства С. Корф, относящийся к Павлу с традиционным отрицанием, выступил против Шильдера, который, по его мнению, разделял "парадоксы де Санглена" насчет царя-уравнителя. Корф не стал говорить о социальных различиях, полярно противоположных целях у "террора 1793 г." и 1800 г.; он стремился показать, что "поведение Павла несомненно подкапывало сословный строй. (...) Но действия императора в этом отношении были вполне бессознательны; он не отдавал себе отчета в последствиях своих мероприятий, имевших результаты, обратные им желаемым. Все его указы ... были направлены не только к сохранению сословного строя, но и к вящему порабощению сословий" (С. Корф, 260). В этих рассуждениях заслуживает внимания мысль о стихийности, неоформленности многих побуждений Павла. Однако субъективное стремление царя "к рыцарской сословности" представлено как более важный факт, чем "тираническое уравнение" (по известной формуле, что "в стране нет вторых: только первый - и все остальные"). К тому же подобные сомнения в существовании "павловского парадокса" не приближают к сложной сущности дела, своеобразному консервативному соединению деспотизма и вывернутого наизнанку рабского уравнения.

На самом деле, изучая систему Павла, надо постоянно иметь в виду как ее сословность, так и относительную бессословность.

Демокрагически настроенный мелкий шляхтич Еленский из тюрьмы взывает к Павлу-наследнику принять власть от народа: "А что давно не принялся к произведению в действо за то [Павел] довольно сам есть наказан почти неволею, яко состоит под властью господ подданных своих" (см. Клибанов, 293).

Туманная смесь верхнего и нижнего самозванства в сознании Павла, вплоть до мысли о бегстве к казакам, - об этом уже говорилось; однако, разумеется, не народные призывы, а особые исторические обстоятельства, особая расстановка социально-политических сил вызвали к жизни стремление к особой системе и структуре власти, к исторически неосуществимой консервативной модели, к воображаемому союзу царя (окруженного верными рыцарями) с покорным, верным народом: система, которая, по мысли Павла, должна была заменить прежнее устройство.

Рассмотренные в отдельности дворянская и крестьянская политика Павла еще не позволяют понять их; место в едином политическом плане консервативных: реформ.

30 лет спустя декабристы выйдут на площадь с прямо противоположными, нежели у Павла, целями. Совпадение 1825 и 1796 гг. только в одном: в убеждении, что "просвещенная система" Екатерины (добавим - Александра) должна быть изменена, сокрушена, что подобное просвещение и подобная несвобода не могут более ужиться и противоречие нужно снять.

Декабристы - к освобождению.

Павел I - к еще большему порабощению.

Политика Павла, таким образом, была как бы контрреволюцией задолго до революции.

Этими лапидарными определениями дело, конечно, не исчерпывается, и нужно остановиться на некоторых вопросах подробнее.

Интересно, насколько замечали только что представленную сложность, двойственность павловской системы наиболее зоркие мыслители, жившие в исторической близости от тех событий?

Здесь, конечно, тема для одной или нескольких специальных книг, поэтому попробуем вкратце коснуться главного.

Недавнее прошлое

Для Пушкина и декабристов время Павла было совсем недавним: вчерашним и позавчерашним. Некоторые еще успели встретиться с грозным императором: "Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз а пожурил за меня мою няньку..." (Пушкин, XV, 129-130). Старшие декабристы и их современники помнили Павла много лучше.

Знаменитый А. П. Ермолов, при Павле два года просидевший в заключении, тем не менее, по свидетельству А. Фигнера, "не позволял себе никакой горечи в выражениях. .. говорил, что у покойного императора были великие черты и исторический его характер еще не определен у нас" (ИВ, 1881, I, 153). Позиция членов тайных обществ как будто вычисляется легко: в крамольных куплетах Рылеева и Бестужева появляется "курносый злодей"; приглашая Греча в тайный союз, Рылеев спрашивает, как следует рассуждать, "если бы заговор был составлен для блага и спасения государства, как, например, против Павла Первого" (Греч, 449).

Итак, образ деспота, тирана... П. Г. Каховский, между прочим, не мог простить Павлу запрещения употреблять столь важное и дорогое декабристу слово - "отечество" (Декабристы, 504). Однако, присмотревшись внимательнее к декабристским суждениям, найдем, что они были неоднородны. Старший из "людей 14 декабря", Владимир Штейнгель, обучавшийся в юности в Морском корпусе, помнил (1836 г.), что 40 лет назад "кадеты, вовсе забытые в Кронштадте и никем из знатных не посещаемые, вдруг удостоились счастья видеть беспрестанно своего монарха. Государь редкую неделю не посещал корпус, и всегда неожиданно. Он все хотел видеть собственными глазами, входил в самые мелочи, заглядывал во все закоулки...". При этом Штейнгель видит здесь больше, чем отдельный эпизод, и находит, что "кратковременное царствование Павла I вообще ожидает наблюдательного и беспристрастного историка, и тогда узнает свет, что оно было необходимо для блага и будущего величия России после роскошного царствования Екатерины II" (ЦГАОР, ф. 109, I экс., on. 1, 1826, № 61, ч. 14, л. 85).

Этот текст любезно сообщила автору Н. В. Зейфман. Положительная оценка Павла, очевидно, усилена Штейнгелем для того, чтобы сделать свое воспоминание более цензурным.

М. А. Фонвизин, судя по его запискам, находил в системе Павла политические элементы, переходившие в свою противоположность (М. Фонвизин, 35). Другой видный деятель тайных обществ полагает, что "Павел первый обратил внимание на несчастный быт крестьян и определением трехдневного труда в неделю оградил раба от своевольного произвола; но он первый заставил вельмож и вельможниц при встрече с ним выходить из карет и посреди грязи ему преклоняться на коленях, и Павлу не быть!" (Поджио, 62).

Вообще система Екатерины и ее внука Александра (обязавшегося править по заветам царственной бабки) не вызывала у деятелей декабристских тайных обществ положительных эмоций; в 1815-1825 гг. ее не противопоставляли как положительный пример системе Павла. Ведь декабристы поднимались именно против правительства Александра I. Пушкин в своей декабристской по духу работе "Некоторые исторические замечания" (1821-1822), как известно, называет Павла "современным Калигулой"; однако главный политический пафос сочинения - все же против "тартюфского" двоедушия Екатерины.

Подробный разбор ее см. в моей книге "Пушкин и декабристы". М., 1979, гл. 2, 3. Часто употребляется условное заглавие пушкинской работы - "Заметки по русской истории XVIII века".

Знакомясь со взглядами юного Пушкина, мы располагаем также знаменитой поэтической апологией законности, где противоестественными признаются как тирания, так и тираноборчество ("Вольность").

После 1825 г. внимание поэта к павловской теме, несомненно, усиливается. Это доказывают и многие записи в дневнике, и устные рассказы Пушкина (Временник, 1972, 100), и работы о Пугачеве, Радищеве, и Table-talk (разговоры Загряжской), и начатая, повидимому, трагедия "Павел I", о которой Пушкин в 1828 г. уже рассказывал друзьям (РП, 276-278; ЛН, 58, 266); сверх того существовала потаенная мечта "писать историю Петра, Екатерины I и далее вплоть до Павла Первого" (ЛН, 16-18; 715), приобретались для пушкинской библиотеки специальные редкие книги о Павле и его окружении. Прибавим к этому и немалые сведения о павловском времени, отразившиеся в записной книжке ближайшего друга Пушкина П. А. Вяземского. Если говорить кратко и несколько упрощенно, то в 1830-х годах поэт смотрит па Павла и его царствование многостороннее и объективнее, чем прежде; не осудить, приговорить, оправдать, но понять, объяснить "романтического императора" и закономерность того, что с ним произошло, в связи с более ранними и более поздними событиями, объяснить в духе высокого историзма - вот к чему стремился Пушкин.

Ничего не одобряют серьезные молодые "лицейские, ермоловцы, поэты" у свергнутого Павла, кроме общей мысли (не им рожденной, но им громко повторенной!), что нужна положительная идея, что жить "цинически", по-екатеринински (и по-александровски) нельзя.

Многократно отмечалась серьезность, иногда нарочитая, свойственная декабристскому кругу и отличающая его от обывателей, реакционеров, "не декабристов". Вспомним Чацкого среди "скалозубной стихии"; вспомним пушкинское: "В то время строгость правил и политическая экономия были в моде. Мы являлись на балы, не сн
Рубрикатор
Общая информация
Города
Область
История
Экономика

Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

Император Павел I Петрович

Павел I (20.9(1.10).1754, Петербург,— 12(24).3.1801, там же), российский император (1796—1801). Сын Петра III и Екатерины II. Имел сыновей Александра (будущий император Александр I), Константина, Николая (будущий император Николай I), Михаила и шесть дочерей. С 1783 жил в Гатчине, в отчуждении от матери из-за неприязненного отношения к ней, где имел свой двор и небольшое войско. В начале царствования П. I изменил многие екатерининские порядки, однако по существу внутренняя политика П. I продолжала курс Екатерины II. Напуганный Великой французской революцией и непрекращающимися крестовыми выступлениями в России, П. I проводил политику крайней реакции. Была введена строжайшая цензура, закрыты частные типографии (1797), запрещен ввоз иностранных книг (1800), введены чрезвычайные полицейские меры для преследования передовой общественной мысли. В условиях обострявшегося кризиса феодальной системы П. I отстаивал интересы помещиков-крепостников, роздал им более 600 тыс. крестьян. В борьбе против крестовых выступлений использовал карательные экспедиции и некоторые законодательные акты, якобы ограничивавшие эксплуатацию крестьянства, такие, как указ 1797 о трёхдневной барщине. Ввёл централизацию и мелочную регламентацию во всех звеньях государственного аппарата. Провёл реформы в армии по прусскому образцу, вызвавшие недовольство многих офицеров и генералов. В своей деятельности П. I опирался на фаворитов-временщиков А. А. Аракчеева и И. П. Кутайсова.

Император Павел I Петрович

Продолжая внешнюю политику Екатерины II, П. I принял участие в коалиционных войнах против Франции. Под давлением союзников — австрийцев и англичан — поставил во главе русской армии А. В. Суворова, под командованием которого были совершены героические Итальянский и Швейцарский походы 1799. Однако распри между П. I и его союзниками, надежда П. I на то, что завоевания французской революции будут сведены на нет самим Наполеоном, привели к сближению с Францией. Мелкая придирчивость П. I, неуравновешенность характера вызывали недовольство среди придворных. Оно усилилось в связи с изменением внешнеполитического курса, нарушавшего торговые связи с Англией. В среде гвардейских офицеров созрел заговор. В ночь с 11 на 12 марта 1801 в Михайловском замке заговорщики убили П. I.

Император Павел I в истории России

В советский период правлению Павла I уделялось неоправданно мало внимания. Оно рассматривалось скорее как кратковременный и притом нетипичный эпизод российской истории между более связанными друг с другом царствованиями Екатерины II и Александра I. Между тем именно при нем возникли некоторые тенденции, получившие развитие в правление сыновей Павла - Александра I и Николая I (например, курс на постепенное улучшение положения крестьян или курс на дальнейшую централизацию государственного управления).

В отечественной историографии существуют две противоположные, по сути, оценки павловского царствования.

Тон первому направлению задал В.О.Ключевский, резко негативно оценивший деятельность Павла, назвавший ее капризами сумасшедшего: "все содержание этого царствования - не более чем политические анекдоты". Его позицию разделял известный историк охранительного направления Н.К. Шильдер, определявший павловские мероприятия как "бесцельные, случайные и вредные для истинно государственных интересов России, приведшие все отрасли государственного управления в неописуемый беспорядок" *.

В исследованиях большинства авторов дореволюционного периода Павел предстает больным, ненормальным человеком. Вся его политика - это прихоть больного воображения, поэтому говорить о каких-либо последовательных принципах не приходится. Эта точка зрения с небольшими модификациями господствовала и в советской историографии.

Начало разработке другой концепции павловского царствования положил Д.А. Милютин - будущий военный министр, отметивший положительное значение административных и военных преобразований Павла. Точку зрения Д.А. Милютина, основываясь на источниках, отстаивал и П.Н. Буцинский. В наиболее же законченном виде концепция позитивной оценки царствования Павла I представлена в работах М.В. Клочкова, уделившего особое внимание социальному аспекту политики императора. У Клочкова Павел предстает царем-реформатором, посвятившим себя неравной борьбе с дворянскими привилегиями и много сделавшим для улучшения положения крестьян. По мнению автора, именно из-за этого Павел и был убит2.

К более умеренной позиции склонялись Д. Кобеко и Е.С. Шумигорский. Их работы основаны на изучении огромного массива источников и потому не потеряли научного значения. Большой исследовательский интерес представляют также работы Н.Я.Эйдельмана. По их мнению, Павел имел четкую программу действий, главной целью которой была своего рода превентивная борьба с на-двигающейся революцией. Однако негативные черты характера Павла не позволили добиться успеха и даже, напротив, привели к обратному результату3.

Семья Павла I

Как известно, Павел I родился в 1754 г. и был единственным сыном Петра III и Екатерины II. Он был сразу же отобран у родителей и первые годы воспитывался лично императрицей Елизаветой Петровной. С родителями он общался не чаще одного-двух раз в неделю и, по сути, толком их не знал, впрочем, как и они его. По отзывам современников, маленький Павел был умным и отзывчивым ребенком, быстро научился писать и читать, проявлял особые успехи в математике. Когда Павел подрос, Екатерина II, ставшая к тому времени императрицей, решила дать наследнику систематическое образование, назначив главным наставником руководителя Коллегии иностранных дел графа Никиту Ивановича Панина, одного из главных организаторов возведения ее на престол. Однако Н.И.Панин считал, что Екатерина должна находиться на престоле только до совершеннолетия Павла, единственного, по его мнению, законного наследника. Именно эти мысли он и внушил Павлу, и именно в этом - главная причина резкого охлаждения отношений между императрицей-матерью и сыном, наступившего с середины 1770-х гг. Павел полагал, что Екатерина незаконно отобрала у него престол, отсюда - оппозиционность матери и почитание памяти отца. Властолюбивая Екатерина II, в свою очередь, не желала расставаться с властью и, видя негативное отношение Павла и его претензии на участие в управлении страной, сделала совершенно логичный и оправданный, с ее точки зрения, ход - совершенно отстранила наследника от участия в обсуждении государственных дел. Мало того, Екатерина позволяла своему окружению открыто унижать сына, демонстрировать пренебрежительное отношение к нему, распускать слухи о его безумии, неспособности к государственным делам и т.д. Существует, впрочем, довольно оригинальная версия, объясняющая негативное отношение Екатерины II к Павлу. Павел, будто бы, вовсе не был сыном Екатерины. Она родила мертвого ребенка, но Елизавета Петровна, мечтавшая получить наследника и не любившая туповатого и инфантильного Петра III, приказала скрыть этот факт. Наследником объявили мальчика из близлежащей чухонской деревни, родившегося как раз в это время. Екатерина, естественно, об этом знала. Фактами изложенная версия не подтверждена.

Как бы то ни было, отношения между Екатериной II и Павлом к 1796 г. ухудшились до предела; она твердо решила оставить сына без престола и передать корону внуку Александру. Лишь апоплексический удар и смерть не позволили Екатерине осуществить задуманное. Здесь и разгадка антиекатерининской политики Павла I в первые месяцы нахождения у власти, часто принимавшей анекдотичные формы.

Павел I и конституционные идеи

Но у Павла были и более серьезные намерения, чем просто месть. В современной историографии общепринято мнение о Н.И.Панине как о приверженце западноевропейского конституционализма, в частности концепции "истинной монархии", основанной на неизменных фундаментальных законах, которые не имеет право нарушить и сам монарх.

Именно его влияние предопределило формирование мировоззрения наследника. Существует множество фактов, подтверждающих увлечение Павла конституционными идеями. К примеру, сохранилось письмо Н.И.Панину от 14 сентября 1778 г., в котором наследник признает: "Свобода, конечно, первое сокровище каждого человека, но должна быть управляема крепким понятием оной, которое ничем иным приобретается, как воспитанием"; воспитание, в свою очередь, "не может быть иным управляемо, чтоб служило к добру как фундаментальными законами, но как сейчас последних нету, следовательно, и воспитания порядочного быть не может".

Павел высказывает здравые мысли, которые едва ли мог вынашивать полусумасшедший тиран, каким представляют Павла некоторые историки. Версию о безумии Павла следует оставить в стороне. Конечно, это был неуравновешенный, крайне нервный, экзальтированный человек. Слухи же о его безумии, неспособности к государственным делам, незаконнорожденности были, вероятнее всего, намеренно пущены окружением Екатерины, если не ею самой, дабы оправдать лишение Павла престола.

Приведем другие свидетельства. В 1770-е гг., видимо, под влиянием Н.И.Панина и близкого к последнему Д.И.Фонвизина, Павел заинтересовался идеями Просвещения. Он читал в подлиннике Ч. Беккариа, Ш.Монтескье, Вольтера и по первым впечатлениям от этих сочинений сам пытался составить проекты преобразований. Из-под его пера выходит огромное количество "мнений" и "рассуждений" о состоянии дел в государстве.

Публицистические труды молодого наследника престола основывались на следующих принципах. Во-первых, его идеалом была государственная система Петра I, идея служения государству всех подданных независимо от сословной принадлежности ради достижения "общего блага". Во-вторых, Павел полностью соглашался с просветителями в том, что стране необходимы фундаментальные законы: "Спокойствие внешнее зависит от спокойствия внутреннего; страсти должны быть обузданы. Чем их обуздать как не законами?...3десь опять запрещаю себе больше говорить о сем, ибо сие рассуждение довело б меня до того пункта, от которого твердость и непоколебимость зависят".

О чем боялся говорить Павел? Вполне возможно, что о представительных учреждениях. Мысль эта не стыкуется с привычными представлениями о Павле как о тиране и деспоте. Отметим, однако, что в 1783 г. Павел дал умирающему Н.И.Панину слово ввести в действие разработанный им проект Конституции сразу после восшествия на престол.

Тирания в период правления Павла I

Но ведь была тирания в период правления Павла I! Каким образом Павел-конституционалист превратился в Павла-тирана?

Можно выделить две основные причины этого перевоплощения.

Во-первых, постоянные унижения, которым подвергался Павел при дворе Екатерины, заставили его возненавидеть не только мать и ее фаворитов, но и все дворянское сословие, олицетворением которого стал для него Двор. А если учесть приверженность Павла теории "общего блага", становится понятным его стремление лишить дворянство не-заслуженных привилегий, заставить его служить Отечеству наравне с другими сословиями. Это и дало повод некоторым историкам назвать Павла "царем-демократом"5, хотя к демократии он, конечно же, не имел никакого отношения.

Во-вторых, огромную роль в смене мировоззрения Павла сыграла Французская революция, "конституционные опыты" которой произвели на Павла отрицательное впечатление. После казни Людовика XVI конституционные мечтания Павла окончательно умирают, а идеи ограничения самодержавной власти сменяются идеалом централизованной перестройки государственного аппарата с наступлением на дворянские привилегии. К моменту вступления на престол Павел руководствовался иными принципами.

Главный принцип, провозглашенный новым императором, таков: "Блаженство всех и каждого!" - "каждый подданный имеет значение, поскольку я с ним говорю и до тех пор, пока я с ним говорю!"6. Отсюда вывод: власть императора является высшим благом подданных, которые все перед ним равны: и дворянство, и простой народ. Император становится верховным посредником в отношениях между ними.

Был взят курс на максимальную централизацию и укрепление императорской власти как единственный путь к "блаженству всех и каждого", петровской идее "общего блага". Павел хочет теперь во все вникать сам, регламентировать и контролировать все стороны жизни. До тирании - только шаг. Главное - сохранить меру. Но сохранить меру Павлу не удалось. Его начинания в этой области выливались либо в репрессии против недовольных, либо в те самые анекдоты, о которых говорил Ключевский.

Защита России от идей Французской революции

Чтобы бороться с проникновением идей Французской революции в Россию, Павел должен был предложить нечто такое, что, будучи консервативным по духу, могло бы сплотить противников революции не только в России, но и на Западе. После долгих исканий Павел обратился к далекому средневековому прошлому, взяв за основу идеализированную рыцарскую консервативную идею, противопоставив ее знаменитой революционной триаде "свободы, равенства, братства". Мораль западного рыцарства с его исторической репутацией благородства, бескорыстия, храбрости, полагал он, присуща только дворянскому сословию, но никак не жадным беспринципным буржуа.

Следуя этой морали, Павел пытался вести себя как истинный рыцарь, что дало повод Наполеону назвать его "русским Дон Кихотом", а Иосифу II - "русским Гамлетом".

Вступление в масонский орден (в масонской галерее королевского дворца в Стокгольме есть портрет Павла в орденском одеянии), гроссмейстерство с 1797 г. в Мальтийском ордене иоаннитов, наконец, призыв через Коцебу от 11 декабря 1800 г. к европейским монархам решать все международные споры путем вызова на дуэль - все это звенья одной цепи, попытка воплощения в жизнь рыцарской идеи, облеченной вначале в масонскую, а затем в мальтийскую ритуалистику.

Павел увлекается и идеей теократии ("государь - глава церкви") и через Мальтийский орден пробует соединить в своих руках светскую и духовную власть. Существует мнение, что Павел даже имел планы соединить церкви, став их главой (очень российская идея поглощения церкви государством)7. Косвенными свидетельствами являются, во-первых, пресловутая веротерпимость Павла, а во-вторых, его заигрывания с католицизмом и с иезуитами. К примеру, через пастора Грубера он неоднократно обращался к папе с просьбой снять запрет с деятельности иезуитов, а в конце 1800 г. предложил папе Пию VII убежище в России, если французские войска сделают невозможным его дальнейшее пребывание в Италии.

Павел был одержим главной целью - осуществить союз императора-рыцаря с вселенской церковью, чтобы вернуть всему миру утраченную гармонию. В его идеях причудливо переплелись имперские амбиции, стремление к гегемонии в Европе - с попытками найти идейную альтернативу революции, сплотить вокруг нее все силы старого мира. Так что Павел собирался воевать с революцией не только с помощью пушек. Его идеологическая программа была гораздо сложнее, продуманнее.

Внутренняя политика Павла I

Во внутренней политике Павлом проводилась идея служения всех сословий независимо от происхождения "общему благу" и императорской власти, которая, в его представлении, олицетворяла государство. Отсюда новый политический курс: перед волей императора все сословия одинаково равны, "в стране нет вторых, только первый - и все остальные". Это дало повод шведскому послу Стедингу назвать Павла "уравнителем и санкюлотом, перед которым самая знатная особа и мужик абсолютно равны", а А.И.Герцену - объявить павловский период "деспотическим и революционным одновременно"8.

Павел прибегал к антидворянским репрессиям в армии и в правительственном аппарате. Его деспотизм и не-обоснованные гонения способствовали возникновению заговора.

В то же время Павлом были предприняты первые в истории России попытки поднять правовой статус крестьянского сословия. Крепостные крестьяне впервые были допущены к присяге императору (ранее за них это делали помещики), они получили определенные права по манифесту от 5 апреля 1797 г. о "трехдневной барщине" (М.М.Сперанский считал его "замечательным документом, положившим начало целой системе улучшения крестьянского быта"9).

В социальной политике по отношению к горожанам стоит отметить "По-становление о Коммерц-коллегии" от 13 ноября 1800 г., составленное по проекту того же М.М.Сперанского. Из 23 членов коллегии 13 было предписано выбрать купцам из своей среды, и вскоре кандидаты, представленные Петербургским и Московским городскими правлениями, были утверждены царем. Павел попросил представить ему их замечания по торговле. Купцы в ответ на это разразились восторженными тирадами о неслыханном милосердии императора, призывающего "класс людей, доныне от престола удаленный".

Допущение принципа выборности членов Коммерц-коллегии из состава не-благородного сословия можно было бы считать первым шагом к признанию принципа представительства. Что это - очередное сумасбродство или продуманный шаг? Верным нам кажется последнее. О наличии продуманной программы преобразований заставляет задуматься и его отношение к солдатам. Так, 29 апреля 1797 г. был объявлен манифест о прощении "отлучившимся нижним чинам и разного рода людям"; одновременно был создан военно-сиротский дом на 1000 мальчиков и 250 девочек, расширена сеть солдатских школ. 23 декабря 1800 г. появился указ, согласно которому солдаты, находившиеся на службе до вступления Павла I на престол, должны по окончании службы получить 15 десятин земли в Саратовской губернии и 100 рублей на обзаведение хозяйством, т.е. стать однодворцами.

Внутренняя политика10 Павла I имела выраженную тенденцию к сближению правового статуса дворянства и третьего сословия, причем если статус первого понижался, то второго - повышался. Но на деле получалось уравнение не в правах и богатстве, а в бесправии и нищете. К чему это привело, показал день 15 марта 1801 г.

Император Павел и Наполеон Бонапарт

Новатором выступил Павел и во внешней политике11. Он (ради интересов России и практических соображений) отказался от политики монархической солидарности в отношении Франции. В одном из писем Павел писал: "Безразлично, кто будет царствовать во Франции, лишь бы правление было монархическим", а в инструкции тайному советнику Колычеву, направленному для переговоров с Наполеоном в Париж, советовал "расположить Бонапарта и склонить его к принятию королевского титула, даже с престолонаследием семейства. Такое решение с его стороны я почитаю единственным средством даровать Франции прочное правление и изменить революционные начала, вооружившие против нее всю Европу". 18 декабря 1800 г. он отправил Наполеону первое прямое послание: "Я не говорю и не хочу спорить ни о правах, ни о принципах различных образов правления, принятых каждой страной... Я готов выслушать и говорить с Вами..." Павел первым из монархов в Европе сумел разобраться в сути происшедших перемен во Франции после 18 брюмера, разгадал истинные намерения Наполеона и в связи с этим решил кардинальным образом перестроить внешнеполитический курс. То, что первый консул на первых порах продолжал использовать революционную фразеологию, Павла не смущало. Вместо прежней политики полного отрицания революционных перемен в Европе он взял курс на приспособление к ним. Впоследствии эта политика активно применялась Александром I.

Последние дни Павла I

Павел всю жизнь боялся быть отравленным, особенно когда еще был наследником престола. Не доверяя отечественным кулинарам, повариху он выписал из старой доброй Англии. Впрочем, эта и другие предосторожности не помогли. Заговор дворянской верхушки, получивший негласное одобрение наследника престола великого князя Александра, привел к гибели императора.

В последний день жизни 11 марта 1801 года Павел призвал к себе сыновей - Александра и Константина и приказал привести их к присяге (хотя они уже делали это при его восхождении на престол). После этой процедуры император пришел в хорошее расположение духа и дозволил сыновьям отужинать вместе с ним. Когда ужин кончился и все вставали из-за стола, Павел вдруг сказал: "Чему бывать, того не миновать". И ушел в свои спальные апартаменты.

Между тем заговорщики уже действовали. Михайловский дворец, где располагался император, в эту ночь охраняли войска, верные Александру. Почему-то Павел сам удалил от своих дверей верный ему конногвардейский караул во главе с полковником Саблуковым. В заговоре участвовал даже полковой адъютант Павла I, который и провел во дворец группу заговорщиков. Среди них были лица, занимавшие высшие посты в государстве,- граф Пален, князь Зубов, его брат граф Зубов, князь Волконский, граф Бенигсен и генерал Уваров. Поначалу они якобы намеревались ограничиться арестом Павла с тем, чтобы заставить его отречься от престола в пользу старшего сына.

По дороге в апартаменты императора кто-то из офицеров наткнулся на лакея и ударил его тростью по голове. Лакей поднял крик. Павел, услышав шум, поднятый заговорщиками, попытался скрыться через двери, которые вели в покои императрицы, но они оказались запертыми. Тогда он бросился к окну и спрятался за занавеской. Заговорщики, не найдя императора в постели, на мгновение растерялись. Им показалось, что заговор раскрыт и что это ловушка. Но граф Пален, самый хладнокровный из них, приблизился к постели и, потрогав простыни рукой, воскликнул: "Гнездо еще тепло, птица не может быть далеко". Заговорщики обыскали комнату и обнаружили спрятавшегося императора. Павел стоял беззащитный в ночной рубашке перед заговорщиками, в руках которых сверкали шпаги. Кто-то из присутствующих сказал:

- Государь, вы перестали царствовать. Император - Александр. По приказу императора мы вас арестуем.

Павел повернулся к Зубову и сказал ему: - Что вы делаете, Платон Александрович? В это время в комнату вошел офицер и шепнул Зубову на ухо, что его присутствие необходимо внизу, где опасались гвардии. Зубов ушел, но вместо него вошли еще заговорщики.

- Вы арестованы, ваше величество,- повторил кто-то.
- Арестован, что это значит - арестован? - в каком-то оцепенении спросил император.
Один из офицеров с ненавистью отвечал ему:
- Еще четыре года тому назад с тобой следовало бы покончить!
На это Павел возразил:
- Что я сделал?
Платон Зубов отвечал, что деспотизм его сделался настолько тяжелым для нации, что они пришли требовать его отречения от престола.

В описании дальнейших событий мемуаристы расходятся. Один пишет, что император "вступил с Зубовым в спор, который длился около получаса и который, в конце концов, принял бурный характер. В это время те из заговорщиков, которые слишком много выпили шампанского, стали выражать нетерпение, тогда как император, в свою очередь, говорил все громче и начал сильно жестикулировать.

В это время шталмейстер граф Николай Зубов, человек громадного проста и необыкновенной силы, будучи совершенно пьян, ударил Павла по руке и сказал: "Что ты так кричишь!"

При этом оскорблении император с негодованием оттолкнул левую руку Зубова, на что последний, сжимая в кулаке массивную золотую табакерку, со всего размаху нанес правою рукою удар в левый висок императора, вследствие чего тот без чувств повалился на пол. В ту же минуту француз-камердинер Зубова вскочил с ногами на живот императора, а Скарятин, офицер Измайловского полка, сняв висевший над кроватью шарф императора, задушил его им. (Другие очевидцы говорят, что Павел пробовал освободиться, и Бенигсен дважды повторил ему: "Оставайтесь спокойным, ваше величество, дело идет о вашей жизни!" Однако спустя немного времени сам же Бенигсен снял шарф и подал его князю Яшвилю. Подполковник Яшвиль, которого Павел однажды во время парада ударил палкой, накинул на шею императора шарф и принялся его душить.)

На основании другой версии, Зубов, будучи сильно пьян, будто бы запустил пальцы в табакерку, которую Павел держал в руках. Тогда император первый ударил Зубова и, таким образом, сам начал ссору. Зубов будто бы выхватил табакерку из рук императора и сильным ударом сшиб его с ног. Но это едва ли правдоподобно, если принять во внимание, что Павел выскочил прямо из кровати и хотел скрыться. Как бы то ни было, несомненно то, что табакерка играла в этом событии известную роль".

Еще один мемуарист описывает сцену смерти так: удар табакеркой был "сигналом, по которому князь Яшвиль, Татаринов, Гарданов и Скарятин яростно бросились на него [императора], вырвали из его рук шпагу; началась с ним отчаянная борьба, Павел был крепок и силен; его повалили на пол, били, топтали ногами, шпажным эфесом проломили ему голову и, наконец, задавили шарфом Скарятина".

Оставшуюся часть ночи лейб-медик Вилие обрабатывал изуродованный труп Павла, чтобы наутро его можно было показать войскам в доказательство его естественной смерти. Но, несмотря на все старания и тщательный грим, на лице императора были видны синие и черные пятна. Когда он лежал в гробу, его треугольная шляпа была надвинута на лоб так, чтобы скрыть, насколько возможно, левый глаз и зашибленный висок
Какому утонувшему моряку поставили памятник с пьедесталом из утонувшей скалы?
Вице-адмирал Степан Макаров вскоре после назначения командующим тихоокеанским флотом в 1904 году погиб вместе с подорвавшимся на мине броненосцем «Петропавловск» во время русско-японской войны. Через девять лет в Кронштадте был открыт памятник Макарову, а пьдесталом ему послужила 160-тонная гранитная скала, которую подняли со дна Выборгского залива. Примечательно то, что эту скалу веком раньше везла баржа для памятника Павлу I, но не выдержала веса и затонула.
Неправда?
Поделиться
Метки: памятники, адмиралы, кронштадт, павел первый, россия, русско-японская война, степан макаров, флот
Источник: ru.wikipedia.org

3663 +
Ссылка
Какого российского императора короновали через 34 года после его смерти?
Пётр III был провозглашён императором в 1761 году, однако правил только полгода — его убили в результате дворцового переворота, возглавляемого будущей императрицей Екатериной II. Так как Петра даже не успели короновать, он не имел права быть похороненным в императорской усыпальнице в Петропавловском соборе, поэтому его похоронили без всяких почестей в Александро-Невской лавре. Только в 1796 году, после смерти Екатерины, их сын и новый император Павел I перезахоронил отца в Петропавловском соборе и лично произвёл обряд коронования праха Петра III.