47- Камчатский флотский экипаж

Камчатский флотский экипаж
1850 год – издан приказ начальника Главного морского штаба о создании на Камчатке флотского экипажа. «По случаю упразднения Охотского порта и образования Камчатской области - Охотский флотский экипаж, Охотскую мастеровую роту и Петропавловскую флотскую роту соединить в один общий состав под названием 46 флотского экипажа». В июне 1854 г. экипаж получил новый номер – 47. Личный состав экипажа активно участвовал в сооружении укреплений Петропавловского порта, в отражении нападения англо-французской эскадры в августе 1854 г. Геройски сражались офицеры, матросы экипажа, продемонстрировав отличную боевую выручку, смелость и были удостоены высоких наград. Во время эвакуации. Петропавловского порта в 1855 г. 47-й флотский экипаж направился на новое место дислокации в Николаевский-на-Амуре порт.
До 1850 года Камчатская экипажная рота

1847 год
Барабанщик -- Яков Федорович Никифоров, уроженец Камчатской области Матрос-рулевой Роман Лукич Слободчиков -- из камчатских казаков. В 1836 году служил на военном боте "Алеут", ходил на нем в в Охотск, Нижнекамчастк, Тигиль. С 1844 г. -- на боте "Камчадал". В 1843 г. за дерзкие слова, сказанные командиру бота "Алеут" прапорщику Секерину, разжалован из квртирмейстеров в матросы. Минюхин, Помаскин -- из камчатских солдатских детей Марсовый -- Михаил Васильевич Расторгуев (из камчатских детей). В 1834 году на бриге "Камчатка" ходил на осров Гуагом Павел Васильевич Усов -- из солдатских детей, уроженец Камчатской области, с 1843 г. на боте "Алеут" Василий Гаврилович Мутовин, Иван Гаврилович Мутовин -- из казачьих детей. Григорий Иванович Винокуров -- из солдатских детей, уроженец Камчатской области. Варфоломей Осипович Копылов -- из солдатских детей, уроженец Камчатки. Алексей Петрович Корякин -- из солдатских детей, уроженец Камчатки
ЦГА ДВ, ф. 1007, оп.1, д. 299
Экипаж боцмана Усова

1854 г.

"Неожиданно для союзников день закончился пленением русского портового бота, загруженного 4 тысячами кирпичей. Шел он из бухты Ягодная, и вражеские корабли были им приняты за эскадру Путятина, а недавняя перестрелка — за салют в ее честь. Старшим на боте шел унтер-офицер Усов, везший с собой жену-камчадалку и двоих маленьких детей. С ним были шесть безоружных матросов, среди них Семен Удалов, Кисилев, Зыбин и Ехлаков.

Когда на боте поняли свою ошибку и повернули на обратный курс, было поздно. Ветер стих, паруса заполоскали, а десять вражеских барказов под веслами, заполненные морскими пехотинцами, окружили бот со всех сторон.

Мичман Фесун записал у себя в дневнике: "Хотя жаль людей, попавших в плен, но нельзя было удержаться от смеха перед представившейся нам картиной. Семь катеров, держась в кильватер друг друга, вели на буксире бот. По бортам держались по катеру, и, наконец, все шествие замыкалось вооруженным барказом. На корме каждой шлюпки развевался флаг... Один из наших сослуживцев вполне справедливо заметил, что вся эта процессия походит на то, как мыши кота хоронили..."

Доставленные на флагманский фрегат пленные русские матросы отказались отвечать на вопросы; особенно дерзко вел себя Удалов. Моряков заковали в кандалы и посадили в трюм: город собирались взять и без их показаний".
Боцман Усов.

Виталий Тренев "Путь к океану"
Рассказ "Четверо матросов".

Авачинская и Ключевская сопки сияли на закате своими розовыми
снегами. Замершие воды Авачинской губы стекленели в неподвижности,
отливая перламутром. Противоположный берег как бы висел в воздухе,
отделившись от зеркальности вод.
На мысах и отмелях в окрестностях Петропавловска стучали топоры и
звучали голоса. Всюду было необычное оживление. Желтела земля в только
что отрытых насыпях, темнели плетеные туры батарей. Матросы с песней
тянули по песку на батарею тяжелые корабельные пушки. На плацу перед
губернаторским домом мичман флота обучал строевому шагу и ружейным
приемам волонтеров из чиновников. В порту стояли фрегат "Аврора" и
транспорт "Двина". На них было тихо и безлюдно. Все были на берегу, на
работах по постройке укреплений, и только часовые каждые полчаса
отбивали склянки да на мостиках виднелись скучающие фигуры вахтенных
офицеров.
В ожидании нападения соединенной англо-французской эскадры
гарнизон города, усиленный сибирским линейным полубатальоном,
прибывшим на транспорте "Двина", деятельно готовился к обороне.
Положение было очень неясно. Могло прийти еще подкрепление -
эскадра графа Путятина, состоявшая из парусных фрегатов, корветов и
паровой шхуны, но вернее было, что неприятель опередит их и будет
здесь раньше.
По бухте разносился равномерный стук уключин. Это бот Э 3 шел на
веслах к выходу в Авачинскую губу. Боцман Усов и три матроса
Камчатской флотилии 47-го флотского экипажа были посланы на нем за
кирпичом в Тарьинскую губу. Переночевав там, они должны были на
рассвете идти обратно с полным грузом.
Боцман Усов, коренастый, могучий старик с седыми баками,
перешибленным носом и острыми серыми глазами под лохматыми бровями,
уже давно служил на флоте. Матросы Попов, Бледных и Удалов - много
моложе. Удалов, румяный, с русым чубом и веселыми синими глазами, был
общий любимец и баловень всего экипажа; даже суровый Усов
снисходительно относился к шуткам, не щадившим и его почтенную особу.
Старый боцман ценил в Удалове лихого моряка.
Сейчас Удалов испытывал терпение старого служаки и свою
собственную судьбу: он бился об заклад с Сидоренко, унтер-офицером с
"Авроры", на штоф водки, что в течение трех дней будет величать
старика "дядя Усов" вместо "господин боцман" и что тот не отвалит ему
за это линьков.
Утренний ветерок тянул порывисто, но слабо. Тяжело груженный бот,
кренясь под ветер, разваливая тупым носом гладкую воду, неторопливо
бежал по спокойной воде Тарьинской бухты. Медленно отодвигались
берега, и все шире и просторнее открывался проход на главный рейд.
- Смотри, ребята! - сказал Бледных, сидевший на баке.
Из-за мыса один за другим открывались корабли. Они были еще
далеко, почти на середине рейда; на белых бортах темнели шахматные
квадраты закрытых пушечных портов. Неподвижно высились просушиваемые
паруса, далеко отражаясь в зеркальной воде. Курс бота лежал прямо на
эскадру, и громады белоснежных пирамид росли на глазах.
Изуродованное лицо Усова стало серьезным, и он, хмуря седые
брови, внимательно вглядывался в силуэты судов, твердо сжимая румпель
жилистой корявой рукой.
- Цельная эскадра, - продолжал Бледных. - Вон корвет. Вон еще
корвет! А это фрегат, - здоровый, поболе нашей "Авроры" будет. А вон
еще фрегат, поменьше... А тут, гляди, шхуна, барк... (Корвет -
трехмачтовое военное судно с открытой батареей.)
- Бриг это, - поправил Удалов.
- Верно, бриг, - согласился Бледных.
- А вон еще корвет, - сказал Попов. - Чего же это, неприятель,
что ли, а?
- Может быть, - сказал Усов и до боли стиснул челюсти.
Матросы нахмурились.
На палубах брига и корвета можно было разглядеть людей, не спеша
заканчивающих утреннюю уборку. Флагов еще не было ни на одном корабле.
- Нет, ребята, - уверенно сказал Удалов, - это нам подмога
подошла. Гляди, все тихо да мирно. Ни пальбы, ни тревоги. Ишь паруса
сушат. Наши корабли.
- А салюта почему не слыхать было? - с сомнением сказал Усов.
- Эвона! - засмеялся Удалов. - Из-за сопки не доносит, звук
стороной идет. Намедни, как мы за кирпичом ходили, на "Авроре"
артиллерийское ученье было, а мы не слыхали...
- И то... - кивнул головой Усов, не отрывая своих маленьких глаз
от эскадры, которая действительно имела мирный вид. - Однако надо
круга дать, - сказал старик, отводя румпель. - Не ровен час,
неприятель.
- Дядя Усов, идем прямо! Охота взглянуть поближе - может, новости
какие узнаем, дядя Усов, - улыбаясь, попросил Удалов.
- Я те не дядя, а господин боцман! - обрезал его старик. - И
непрошеными соваться нечего, как раз под беду попадешь.
- Да нет, видать, верно наши. Вон, гляди, с русленей рыбу удят. -
Бледных указал на корвет, где действительно несколько человек удили,
ловко выхватывая из воды сверкающую, как солнечный зайчик, рыбу.
(Руслени - площадки по бортам парусного судна, служащие для отвода и
укрепления вант.)
Всем четверым это мирное занятие показалось на столько
неестественным для неприятеля, пришедшего штурмовать крепость, что они
переглянулись с облегченной улыбкой.
- А что будет? - вкрадчиво сказал Удатов. - Пройдем кабельтовых в
трех, если наши - подойдем, а если чего другое - мы завсегда под
парусом убежим, пока они спустят шлюпки.
- Да нет, какой неприятель, наши это! - уверенно сказал Попов.
Усов, не глядя на товарищей, потянул румпель на себя, и суденышко
легло на прежний курс. Все четверо молча смотрели на приближающиеся
корабли.
Там, видно, заметили бот. На палубе брига и корвета, стоящего
чуть поодаль, поднялось движение.
- Братцы, - упавшим голосом сказал Бледных, - матросы-то одеты не
по-нашему!
- Ворочай обратно, дядя Усов! - крикнул Удалов, хватаясь за шкот.
Старик быстро переложил руль, парус зашумел, бот, перевалившись
на другой борт, стал описывать дугу по гладкой воде. На бриге и
корвете поспешно опускали шлюпки. У борта брига, поднимаясь к реям,
всплыло белое облачко, гулкий гром прокатился по глади залива, и ядро,
не долетев, взбросило в воздух зеленовато-белый столб воды.
- Садись по веслам, ребята! - Усов озабоченно взглянул на парус,
заполаскивающий под неверными порывами утреннего ветра.
Матросы кинулись по банкам, длинные весла вспенили воду, но
перегруженный бот почти не прибавил ходу. Между тем четыре шлюпки и
баркас, полные вооруженных людей, отвалили от брига и корвета. Мерно и
сильно взмахивали весла, легкие судна заметно приближались. Бледных,
Удалов и Попов наваливались на весла, но неприятельские шлюпки
настигали. Старый боцман бросил руль, поднялся на ноги, опустив
широкие плечи, снял с себя бескозырку и низко наклонил седую голову.
- Простите, братцы! - хрипло сказал он. - Погубил я вас за ништо,
старый дурак!
- Навались, навались, может, уйдем, - задыхаясь, сказал Удалов.
- Где там! - Попов бросил весла и махнул рукой.
Старый боцман перекрестился, надел бескозырку и молча стал
прикидывать на руке кирпич.
- Господин боцман, - неверными губами пробормотал Попов, -
сдаваться надо. Его ить сила, а мы безоружные... Подушит, как котят...
- А присягу ты принимал? - спросил с усмешкой чуть побледневший
Удалов, беря в каждую руку по кирпичу.
- Встретим их, ребята, по-флотоки! - сказал Усов, становясь лицом
к врагу и повернув к товарищам широкую спину в черном бушлате.
Неприятельские шлюпки шли, как на гонках.
Впереди летела шестерка с брига. На носу стоял с ружьем наперевес
здоровенный смуглый парень с красной повязкой на черных кудрях и два
матроса в бескозырках с алыми помпонами. Шлюпкой правил стоя сухопарый
лейтенант с узким желтым лицом. Придерживая ногами румпель и
пригнувшись вперед, покачиваясь в такт толчкам весел, он, подняв дулом
кверху пистолет, кричал звонким голосом:
- Ne tirez pas, mes braves! Ne tirez pas! Il faut les prendre
vivants!. (Не стреляйте, ребята, надо их взять живыми!)
- Ca va, mon lieutenant! - отвечал матрос с красной повязкой на
голове. (Ладно, господин лейтенант!)
Шлюпка, лихо разворачиваясь, подходила вдоль борта.
- Вот мы их и подшибем, - сквозь зубы сказал Усов, и с силой
пущенный кирпич, загудев, полетел в голову черноволосому.
К счастью для него, кирпич только вскользь задел его по черепу.
Но сила удара была такова, что моряк, выронив ружье, без звука
кувырнулся в бот.
- A, vieux chameau! - закричал лейтенант и выстрелил в боцмана.
(А, старый верблюд!)
Пуля оторвала кусок уха, седые бакенбарды старика залились
кровью.
- Вот тебе за дядю! - И кирпич, брошенный Удаловым, угодил прямо
в грудь лейтенанту.
Ноги его мелькнули в воздухе, раздался всплеск. Двое гребцов
сейчас же бросились за ним в воду, остальные прыгнули в закачавшийся
бот. Там вспыхнула жаркая, неравная рукопашная схватка. Удалов, боцман
и Бледных, выпустив свои "заряды", отчаянно дрались кулаками, но силы
были слишком не равны. Одна за другой подваливали шлюпки, и скоро все
четверо русских моряков были связаны, спеленаты, как младенцы, и
положены на дно двух шлюпок с брига "Obligado". Бот взяли на буксир, и
флотилия пошла к кораблям. Мокрый лейтенант, воинский пыл которого
после купанья значительно остыл, правил шлюпкой, где лежали Удалов и
Усов с залитым кровью лицом. Но и победители, однако, почти все были
покрыты синяками, а двое прополаскивали разбитые зубы морской водой.
Удалов, лежа на дне, отдышавшись после схватки, сосредоточенно
уставился на курчавого смуглого матроса, на красной повязке которого
темными пятнами проступала кровь. Болезненно морща красивое лицо, он
то и дело смачивал голову водой.
- Мусью, а мусью! - обратился к нему Удалов.
- Oui? - вежливо обернулся тот.
- Как угощенье-то, по вкусу ли? - озабоченно спросил Удалов,
кивая подбородком на его голову.
Тот недоумевающе поднял брови.
- Бламанже-то, бламанже рюс, са ва? Бьен? - усмехаясь, продолжал
Удалов. - Закусон, значит, как оно, бьен?
- C'est ca?* - догадался француз, указывая на свою рану. - Merci,
vous etes bien aimable. Je me suis regale de votre bonne chere. Etes
vous content pour votre part?** *Вот это? ** Спасибо, это очень
любезно с вашей стороны. Я в восторге от вашего угощения. А вы, мсье,
сами довольны?)
И, добродушно смеясь, француз указал на затекший глаз Удалова.
Тот фыркнул.
- Дя, а дя! - давясь смехом, повернул Удалов голову к боцману. -
А ведь понял! Здорово я могу по-ихнему? Понял ведь! Угостили, говорит,
мерси, рыгале от вашего угощенья напало, а?.. Обходительный народ!
- Да побойсь ты бога, ирод! - прохрипел старик. - Везут его, как
свинью связанную, а он смешки строит.
Русских моряков привезли на бриг и, развязав, отвели в каюту. Там
их заперли и к дверям приставили часовых. В тесной каюте было темно,
иллюминатор был закрыт по-штормовому.
- Чего с нами сделают, господин боцман? - робко, шепелявя,
спросил Попов. В свалке ему выбили два зуба.
- Чего бог даст, заячья твоя душа, - отвечал старик.
Попов виновато опустил глаза и покраснел.
- Так ить его сила, а мы безоружные, - пробормотал он снова.
- Вот что, ребята! - внушительно сказал боцман. - Что бы там ни
было, присягу не забывать! Ежели насчет крепости и прочего спрос
начнут, отвечать всем в одно: служили, мол, на дальнем кордоне и знать
ничего не знаем. Только-де знаем, что большой силы сикурс должен в
Петропавловск подойти. Понятно?
- Понятно. Не подкачаем, дядя Усов, - за всех отвечал Удалов.
- То-то, понятно, шалопут! Счастье твое, что тебе неприятель рожу
поуродовал, а то всыпал бы я тебе за "дядю".
- Я ведь шутейно, - сказал Удалов и фыркнул. - Оно и вас,
господин боцман, бог счастьем не обошел, - не удержался он.
Боцман сердито нахмурил брови, но в это время дверь в каюту
отворилась и вошли офицер и два матроса. Судя по бинтам, ящику с
медикаментами, тазу и кувшину с водой, это был врач. Он перевязал
Усова, дал примочек остальным.
После этого русских моряков возили на фрегат "La Force" для
допроса к адмиралу, но никаких показаний, кроме тех, о которых они
условились заранее, от них не получили.
Вечером пленным дали ужин и по кружке вина, а после вечерней зари
им сделал поверку лейтенант, захвативший их в плен. Он вошел в каюту в
сопровождении двух вооруженных матросов, которые, не помещаясь в
каюте, стали в дверях. Один из них приподнял над головой фонарь.
Лейтенант держался рукой за грудь и изредка сплевывал в белый платок.
- Видать, и на этого рыгале напало, - подмигнул Удалов.
Пленные засмеялись, а лейтенант сердито посмотрел на Удалова и,
обернувшись к караулу, спросил:
- C'est lui qui m'a frappe? (Это он меня ударил?)
- Oui, mon lieutenant, - сказал один из матросов. (Да, господин
лейтенант.)
- Mauvais sujet, - сказал лейтенант, сердито пригрозив Удалову
пальцем. (Негодяй!)
Пленные улеглись, но ночь прошла беспокойно. Хныкал и стонал
Попов, и метался старик Усов. Рана начала сильно его беспокоить. В
полузабытьи он попросил пить, и Удалов на своем удивительном
французском языке сумел объяснить часовому, в чем дело. Тот по его
просьбе принес целый анкерок холодной пресной воды.
Спать Удалову не хотелось. Он лежал в темноте, закинув за голову
руки, и мысли его были на пятой батарее, которую он строил до своей
несчастной поездки за кирпичом. "Не спят небось, сердешные, - думал он
про товарищей по экипажу. - Начеку, завтра бой... А я уж отвоевался".
Он представил себе, с каким тревожным чувством слушают его товарищи
бой склянок на неприятельской эскадре.
Усов в темноте потянулся за водой и, видно, неловко повернувшись,
глухо застонал.
- Стой, дядя Усов, я помогу, - шепотом сказал Удалов и, напоив
боцмана, подсел рядом. - Мозжит ухо-то? - сочувственно спросил он.
- Не в ухе дело - в голову стреляет, аж в щеку да в плечо отдает,
- сердито сказал старик.
- А ты холодной водой. Вот постой...
Удалов снял с себя фланелевку, смочил ее из ковша и, отжав, стал
прикладывать к незабинтованным местам на голове боцмана.
- Так будто облегчает, спасибо, - тихо оказал старик. - Да ты,
парень, ложись. Ай не спится?
- Не спится... Смех смехом, а обидно, дуриком влетели, как кур во
щи. Ребята завтра бой примут, на смерть пойдут...
- Не говори ты мне! Двадцать лет боцманом, тридцать пять лет во
флоте, два раза кругом света ходил, а тут оплошал!
Старик заволновался, привстал, но боль резнула его через всю
левую часть головы, и он глухо за стонал.
- Лежи, господин боцман, - ласково сказал Удалов. - Не бунтуйся.
Твоей вины тут нету. Кто виноват, что ветер упал? Никто. А наши, я так
считаю, что спуску неприятелю не дадут, а?
- Его превосходительство адмирал Завойко - он орел, он могет. А
особливо господин капитан Изыльметов, - хрипло сказал старик,
успокаиваясь. - А ребята, известно, при оружии и артиллерия.
- Будь у нас топоры, мы бы тоже зря не дались.
Разговор замолк. Боцман забылся и во сне глухо стонал. Угомонился
Попов, и давно на всю жилую палубу храпел Бледных... На другое утро
все четверо проснулись в подавленном настроении. На судне после
утренней уборки была необычная суета. Около восьми часов послышалась
орудийная стрельба, которая длилась несколько часов. Было ясно, что
происходило сражение. Пленные мучились неизвестностью. Боцман молился
"о даровании победы и посрамлении супостатов". К концу дня сражение,
видно, утихло. Бриг не принимал в нем участия.
Вскоре по окончании стрельбы дверь открылась, и в каюту,
улыбаясь, вошел черноволосый парень, голова которого на этот раз была
не в красной повязке, а просто забинтована.
- Alors, comment ca va? - обратился он к Удалову. - Voila une
petite chose pour vous. Tout de meme nous ne sommes pas des sauvages
qui mangent leurs prisonniers, - сказал он и протянул две пачки
табаку. (Ну, как дела? Вот одна штучка для вас. Все же мы не дикари,
которые едят своих пленных.)
- Бусурман, а совесть имеет, - снисходительно сказал старый
боцман, узнав, что находится в пачках. - Спроси его, парень, чем
кончилась баталия, - обратился он к Удалову, с полным доверием
относясь к его лингвистическим способностям.
Это поручение не затруднило матроса.
- Эй, мусью, - сказал он, - пальба-то, пальба - бум! бум!
Преферанс чей, а? Наша взяла ай нет! Преферанс виктория, значит, чья?
Француз напряженно вглядывался, стараясь понять, затем вдруг
улыбнулся и закивал головой.
- Се combat, voyons. Sans resultat. C'est un assault
preliminaire. Ce n'est pas une attaque generale. (Ну как же, это
битва. Битва без последствий. Это предварительная схватка, а не
генеральная атака.)
- Ага, понял, - сказал Удалов, внимательно следивший за губами
француза. - Артиллерийский, говорит, был бой, без результата. Генерал
хотел в атаку идтить, да не вышло.
Не очень удовлетворенный своим переводом, Удалов помолчал и
добавил:
- А какой такой генерал, хрен его знает.
Узнав, что атака неприятеля на этот раз не удалась, пленные
повеселели.
Прошло еще два дня.
Усов был тяжело болен, рана его воспалилась. Остальные стали
привыкать к своему положению. Попов, по целым дням не слезавший с
койки, томился опасениями за свою судьбу и дурными предчувствиями.
Бледных раздобыл при помощи Удалова свайку и кусок каната, распустил
его на пряди и плел веревочные туфли. Они имели большой успех у
команды брига и приносили доход, а когда Удалов предложил товарищу
вплетать узором разноцветные ленты, туфли приобрели совсем щегольской
вид, и спрос на них появился даже со стороны офицеров.
Жалея старого боцмана, Удалов часто присаживался возле него и
отвлекал его внимание от боли разными историями, сказками и
матросскими прибаутками, которых он знал неисчислимое количество.
Порою он болтал на своем "французском" языке с матросами из команды
брига, приходившими в качестве заказчиков к Бледных. Особенно частым
посетителем был курчавый матрос - тот, кто принес табак. Его звали
Жозеф. Удалов делал во французском языке большие успехи. Природная
сообразительность и музыкальный слух сослужили ему в этом деле хорошую
службу.
Вечером 23 августа пленные узнали от Жозефа, что назавтра
назначен штурм Петропавловска.
Еще было темно, когда на судах всей эскадры заиграли горнисты и
послышалось пыхтение парохода "Вираго", гулко разносящееся по воде.
Усов завозился на своей койке.
- Дать чего, дядя? - спросил Удалов.
- Нет... - хрипло отвечал старик. - Молитесь, ребята, видно,
штурм начинается.
С рассветом началась сильная канонада, и можно было расслышать
всплески русских ядер, падавших в воду неподалеку от брига.
Час шел за часом, жаркая пальба не прекращалась, и пленные
томились в неведении - что же происходит?
Озабоченные часовые ничего не отвечали на вопросы Удалова, да и
знали-то они, впрочем, немного. Чем дальше, тем больше нарастало
волнение Усова и Удалова. Попов заснул на своей койке, а трудолюбивый
Бледных принялся за свое плетение. Удалов стоял у закрытого
иллюминатора и, припав к нему ухом, старался по звукам стрельбы
определить положение.
- Вот наши бьют, а это погромче - видать, с ихних фрегатов... А
это с "Авроры", уж это я точно знаю, этот звук я знаю! - говорил он.
Выходило, что "Аврора", "Двина" и русские батареи успешно
обороняются. Новые часовые, сменившие прежних, сказали, что готовится
десант, и скоро артиллерийская пальба еще больше разгорелась и в
грохоты и раскаты артиллерийских залпов вплелась дробная россыпь
ружейной перестрелки. Удалов, не в силах сдержать волнение, заметался
по тесной, полутемной каюте и наконец, бросившись на свою койку,
замолк. Боцман приподнялся на локте, стараясь вслушаться в звуки
стрельбы. Бледных оставил свою работу и поднял на товарищей
встревоженное лицо.
Пушки умолкли. Около часу, то нарастая, то затихая, продолжалась
ружейная трескотня. Но вот наступила тишина.
- Кончилось будто, - сказал Бледных и вздохнул тяжело. - Ужели
одолели наших, а, ребята?
- Не может этого быть! - сердито буркнул боцман.
Удалов молчал, чутко прислушиваясь к звукам, доносящимся извне.
- Да ведь и то, у него - сила! - продолжал Бледных. - Два
фрегата, три корвета, бриг, пароход... Небось больше двухсот пушек, а
у нас "Аврора" - и все... "Двина" - транспорт, о чем говорить?
- Ребята, на берегу "ура" кричат и музыка!.. Ей-богу! - крикнул
вдруг Удалов и, сорвавшись с места, бросился к иллюминатору и припал к
нему ухом.
Бледных и Усов, приоткрыв от напряжения рты, молча смотрели друг
на друга, прислушиваясь. Слабо доносились раскаты "ура" и звуки
музыки.
- Ура! Отбили штурм! Ура, ребята! - закричал Удалов так громко,
что Попов, проснувшись, испуганно сел на койке, а часовые сердито
застучали в дверь. Боцман и Бледщых истово перекрестились.
Скоро к бригу подошли шлюпки, раздались стоны раненых. По
расстроенному и сердитому виду часовых пленные убедились, что Удалов
был прав.
Штурм Петропавловска был блистательно отбит немногочисленным
русским гарнизоном.
Неприятельская эскадра простояла в Авачинской губе еще два дня,
хороня убитых и исправляя повреждения на судах. Не делая больше
попыток овладеть крепостью, соединенная эскадра утром 27 августа
подняла якоря и вышла в море.
На походе режим для русских моряков был смягчен, и большую
половину дня им разрешили проводить на палубе, для чего было отведено
специальное место между двумя пушками. Усов начал поправляться, но был
еще слаб, а кроме того, он как-то необыкновенно упал духом. Плен,
болезнь, все несчастья, свалившиеся на него и его товарищей, тяжело
повлияли на душевное состояние старого моряка. Во всем случившемся он
винил одного себя, очень страдал от этого, и в ослабевшем и обмякшем
молчаливом старике трудно было узнать прежнего лихого боцмана и
"командера".
Вместо него в маленьком мирке русских моряков самым влиятельным
стал теперь Семен Удалов. После поражения эскадры под Петропавловском
прежнее неукротимое, веселое, жизнерадостное состояние духа вернулось
к нему. К старому боцману он относился бережно и внимательно, не
поддразнивая его, как раньше, и называя не иначе, как господин боцман.
Первые дни, когда ослабевшему от болезни Усову трудно было взбираться
по крутому трапу на палубу, он втаскивал его туда на "горбе", несмотря
на негодование и гнев почтенного старика, не привыкшего к таким
нежностям. На палубе обычно было ветрено и сыро, но за пушкой можно
было укрыться. Усов сидел всегда молча, насупив седые брови, и курил
свою неугасимую трубку, изредка тяжело вздыхая. Попов или спал,
свернувшись, как кот, или, опершись о высокий борт и поплевывая,
поглядывал то на низкое серое небо, то на темные крутые волны, быстро
бегущие наперегонки с бригом.
Бледных прилежно и неутомимо работал, а Удалов или мастерил
что-нибудь при помощи матросского ножа, вроде кузнеца и медведя,
бьющих по наковальне, или же, собрав вокруг себя кружок подвахтенных
матросов, упражнялся в познании языка, заставляя покатываться со смеху
и веселых французов и своих более серьезных соотечественников. Он
быстро приобрел популярность и общую симпатию, начиная от капитана
брига, купившего у него кузнеца и медведя за пачку табаку, и кончая
коком-марсельцем. Особенность говора этого провансальца он быстро
уловил своим музыкальным слухом и ловко копировал его, ко всеобщему
удовольствию.
Только старший офицер, лейтенант, не обращал на него внимания,
холодно глядя поверх головы, если Удалов попадался ему на глаза. Он не
мог позабыть своего купанья в студеных водах Авачинской губы.
Однажды в довольно свежую погоду бриг ходко шел в полветра,
кренясь и осыпая брызгами с бака прикорнувших у русленей матросов.
Вдруг вахтенный начальник отдал команду, боцман засвистал в дудку,
вызывая подвахтенных на палубу. Вахтенные бросились к брасам, чтобы
уменьшить площадь парусов. С севера заходил шквал с дождем.
При звуках аврала Усов поднял голову. Загоревшимися глазами
глядел он на работу матросов и так насасывал трубку, что от нее искры
летели, как от паровоза.
Удалов, Бледных и Попов тоже встрепенулись. Курчавый Жозеф,
вылетевший из люка на палубу, на ходу обернулся и крикнул, улыбаясь:
- II faut se rechauffer un peu!* - и, как-то поскользнувшись
(бриг качнуло на зашумевшей большой волне), он плечом со всего маху
стукнулся о высокий борт; лицо его искривилось, но он устоял на ногах
и ринулся вверх по вантам, крикнув: - Са va, mon vieux!** (* Нужно
немного погреться! ** Ничего старина!)
- Всыпал бы я тебе с дюжину, чтобы не зевал во время аврала! -
буркнул Усов.
- Хорошо, да не по-нашему, - сказал Удалов, глядя на работу
матросов.
Усов только иронически ухмыльнулся.
В это время у Жозефа, не на шутку зашибшего руку, порывом ветра
вырвало угол марселя. Парус, грозя разорваться на клочки, гулко
захлопал. Капитан, вцепившись в поручни, заорал на матросов,
французский боцман кинулся с полубака к мачте, но его опередил Удалов,
кошкой взлетевший по вантам и побежавший по рее. В несколько секунд
марсель был усмирен. Усов, не отрывавший глаз от товарища,
удовлетворенно крякнул и глянул в сторону мостика - знай, мол, наших,
а Удалов, кончив дело, так же лихо спустился на палубу и присел к
товарищам как ни в чем не бывало, лишь слегка запыхавшись. Капитан в
рупор крикнул что-то французскому боцману, и тот, козырнув, кинулся к
пленным.
- Семен, к капитану! - крикнул он Удалову.
- Эх! Небось чарку поднесут! - с завистью сказал Попов.
- И стоит того! - оборвал его Усов. - А ты бы вот больше жиры
належивал, лежебока!
Капитан поблагодарил Удалова и приказал выдать ему вина.
После недолгой стоянки в Калифорнии бриг пошел зимовать на
Сандвичевы острова. Переход длился семнадцать дней. После холодных
осенних шквалов в северной части Тихого океана здесь была благодать,
но тем не менее и тут бриг поштормовал. Пять дней люди ни разу не
ложились сухими, не спали больше двух часов подряд и не имели горячей
пищи. Ветер стих внезапно, к вечеру, однако бриг всю ночь мотало на
могучей океанской волне. В кубрике было сыро, но люди спали, как
сурки, не обращая на это внимания. За день судно вышло из штормовой
полосы и, окрылившись всеми парусами, ходко шло, чуть кренясь под
ветер и с шумом разваливая на две волны гладкую, как жидкое зеленое
стекло, воду. Солнце склонялось на запад. Высохшие за день паруса
порозовели, и вдали, над жемчужным простором, встали на небе розовые
облака. Удалов, стоя у бушприта, смотрел вперед. Жозеф, вахтенный на
баке, указал ему на облака:
- La terre! Les iles de Sandwich! (Земля! Сандвичевы острова!)
Поздно ночью раздалась команда, загремела якорная цепь, и бриг
остановился, как казалось, у самого подножья темной, нависшей над
судном горы. Над горою дрожали и переливались крупные, яркие звезды.
Веяло сладкими, пряными ароматами. С берега доносились пение и томный,
ноющий звон какого-то струнного инструмента.
- Пахнет, как в церкви: ладаном и горячим воском, - тихо сказал
Удалов. - А звезды - как свечи... Хорошо на свете жить, дядя Усов!
Оживившийся и как бы помолодевший, боцман широкими ноздрями
перешибленного носа жадно вдыхал в себя ароматы.
- А на берегу, брат, - восхищенно сказал он, - этой самой
пальмовой араки пей - не хочу. Ну конечно, и джин английский
соответствует. Всякой этой фрухты - и не поймешь, откуда она родится.
Иная вся, как еж, в иголках, а расколешь - внутри половина лед,
половина мед. Народ тут - канаки называемый. Между прочим, по пояс
нагие ходят, а ничего, народ хороший, смирный.
- Не пустют нас на берег, - тоскливым голосом сказал Попов. - Не
пустют. А уж тошнехонько на судне!
Опасения его оправдались. Утром, в то время как вахту, к которой
приписаны были русские моряки, отпустили на берег, пленные остались на
борту. Старший офицер, желчный и злопамятный человек, заставил всех
четверых отбивать ржавчину с якорной цепи.
Расположившись в тени поднятого кливера, они неистово стучали
молотками.
Днем к бригу подошла шлюпка с береговыми офицерами. Поднявшись на
мостик, офицер объяснил, что прислан с просьбой дать имеющихся на
борту военнопленных для работ на берегу: там, ввиду возможного
неожиданного нападения русской эскадры, строится форт и нужны рабочие
руки.
- С удовольствием, - отвечал старший офицер, - возьмите их,
сделайте одолжение. Я сам не знал, чем их занять на борту, а они народ
ненадежный, того и гляди сбегут, предупреждаю вас. Особенно один -
Семен, отчаянная голова. Позвать сюда русских! - крикнул он вниз.
Через несколько минут все четверо стояли на палубе перед
мостиком.
- Вот они, - сказал лейтенант.
- Здоровые ребята, - одобрительно отозвался офицер.
- Пойдете на берег с господином офицером и будете работать на
постройке форта! - крикнул им вниз лейтенант. - И чтобы работали на
совесть! Построже с ними, - обернулся он к офицеру.
Освоившийся с языком Удалов понял смысл фразы, а слова "форт" и
"работать" были понятны и остальным. Удалов нахмурился и глянул на
товарищей.
- Не годится дело, - вполголоса сказал он. - Форт строить велят.
Ведь это против наших.
Старый боцман сдвинул седые брови.
- Не годится! - подтвердил он. - Так и скажи ему, собаке: мол,
крепость строить не хотим.
- Так, ребята? - спросил Удалов.
Бледных молча кивнул головой.
Удалов шагнул вперед и сказал, подняв голову и глядя на мостик:
- Форт работать нет! Не хотим!
- Что?! - изумился лейтенант, оглядываясь на офицера.
- Не хотим! - повторил Удалов и, обернувшись к товарищам, сказал:
- Садись, ребята, на палубу, нехай видит, что мы всурьез! - И он сел,
по-турецки скрестив ноги.
Остальные последовали его примеру.
- Ах, канальи! - рассвирепел лейтенант. - Взять их сейчас,
поставить на ноги!
С десяток матросов кинулись поднимать с палубы пленных. Поднялась
возня, раздалось фырканье, добродушный сдержанный смех. Смеялись и
французы и наши. Поднять русских матросов никак не удавалось. Те, как
параличные, подгибали ноги, валились на палубу.
- Это заговор, господин лейтенант, - с чуть заметкой улыбкой
сказал приезжий офицер.
- Ах, канальи! Я их проучу! - Лейтенант закусил тонкие губы. -
Принести железа - и кузнеца сюда!
Русские моряки были закованы в цепи и посажены в карцер на хлеб и
воду.
Пленных продержали в кандалах два дня.
После этого случая пленные все время оставались на корабле, и
старший офицер еще суше и неприязненней относился к ним.
Зима в этом благодатном климате прошла быстро, и в конце марта
союзная эскадра стала готовиться ко второму походу на Камчатку.
Общественное мнение союзных держав было оскорблено поражением,
понесенным сильною эскадрой союзников при попытке овладеть
Петропавловском, гарнизон которого был немногочислен и плохо вооружен.
На этот раз силы неприятеля были значительно увеличены. На
Камчатку шло пятнадцать боевых кораблей с общим количеством артиллерии
до четырехсот пушек. Два вооруженных парохода были отправлены вперед,
чтобы нести дозорную службу у берегов Камчатки.
Однажды по всей эскадре засвистали боцмана, люди пошли ходить
вокруг кабестанов, корабли оделись парусами и, кренясь, принимая
крепкой скулой крупную океанскую зыбь, пошли на север. (Кабестан или
шпиль - ворот, которым поднимают из воды якоря. В парусном флоте на
этом вороте работали вручную.)
С этого дня Удалов резко переменился. Он не отвечал на шутки
приятелей-моряков, по старой памяти ожидавших от него острых и метких
ответов. По вечерам, вместо того чтобы, собрав вокруг себя кружок
слушателей в уютном уголке, между двумя пушками, восхищать их длинными
сказками и историями, он сторонился людей. Теперь, прикорнув у
бушприта, он проводил долгие молчаливые часы, тоскливо глядя на север,
туда, куда неуклонно шли вражеские корабли. Это настроение Удалова
французские матросы быстро заметили и решили, что причиной его было
опасение - не заставят ли пленных сражаться против своих. Жозеф и
другие матросы успокаивали его на этот счет, но он только безмолвно
махал рукой и, не слушая, с тоскливым видом отходил в сторону.
Однажды, когда он стоял у борта, глядя вдаль, к нему подошел
Усов. Облокотясь рядом, выколотив трубку, старик помялся, покряхтел,
видно затрудняясь начать разговор, и наконец решился.
- Ты тово... парень... - сказал он, - замечаю я, ты малость не в
себе. Матрос ты боевой, а будто заскучал, а?
Непривычная ласка зазвучала в хриплом голосе старого моряка.
Удалов молча указал рукой вперед. Кильватерной колонной шли
могучие корабли (бриг шел во второй колонне, параллельным курсом). То
вздымаясь на крупной волне, то припадая в разломы, корабли пенили
океан. Высились, вздуваясь, многоярусные башни парусов, темнели
квадраты бесчисленных пушечных портов, и от корабля к кораблю бежал
белый пенистый след.
- Нда-а! - крякнув, промычал старый боцман.
- Чать, мы русские люди. Душа болит... - глухо сказал Удалов.
Боцман опустил на глаза седые брови и понурил голову.
Заметил настроение Удалова и старший офицер. Однажды во время
учебной тревоги он остановил пробегавшего мимо Удалова и крикнул, щуря
глаза в холодной улыбке:
- Семен!
- Яу! - по привычке отвечал Удалов, останавливаясь.
- Во время артиллерийской тревоги ты и твои товарищи назначаетесь
к орудиям подавать снаряды.
Удалов побледнел и молча смотрел в ехидно улыбающееся лицо
лейтенанта.
- Невозможно! - сказал он, тряхнув головой.
- Но, но! - прикрикнул старший офицер и, отойдя к другой стороне
мостика, заорал на марсовых, у которых заела снасть.
Удалов медленно пошел к своим, кучкой стоявшим у орудия.
- Что он сказал? - мрачно спросил Усов.
Удалов перевел слова старшего офицера. Ребята переглянулись.
- Экие дела, господи прости! - тяжело вздохнул Попов.
- Не будет этого, хоть шкуру сдери! - сквозь зубы пробурчал
Бледных.
- Что делать, господин боцман? - обернулся к старику Попов.
Усов задумался, почесывая затылок. Удалов молчал. Лицо его было
сурово, голубые глаза сосредоточенно глядели в палубу. Он тряхнул
головою и глянул на товарищей.
- Вот оно как... Вроде на мертвом якоре... Я так считаю - себя не
жалеть, перед врагом не страмиться, против своих не идти, лучше в
петлю. Так?
Ребята молчали, но молчание это красноречивей всяких слов
говорило об их решимости. Удалов трудно перевел дух, облизнул губы и
сказал тихо и застенчиво:
- Ежели помирать надо, я желаю первый пример дать...
В одно сумрачное утро, как только развеялся туман, с борта
увидели еще далекие, чуть отделяющиеся от моря очертания камчатских
гор.
На судне пробили пробную боевую тревогу и тут же дали отбой; люди
были отпущены и столпились на баке, глядя на далекие снежные вершины.
Удалов, привалившись к борту, долго смотрел на родную землю,
тяжело вздохнул, снял бескозырку, перекрестился и стал проталкиваться
от борта. Его пропускали, не обращая на него внимания. Все жадно
смотрели вперед. Удалов, никем не замеченный, поднялся по вантам на
несколько веревочных ступенек и кинулся за борт.
- Человек за бортом! - закричал вахтенный офицер и, подбежав к
краю мостика, бросил в море спасательный круг.
Раздалась команда к повороту и к спуску шлюпки. Вахтенные
побежали по местам, свободные от вахты - к подветренному борту. Боцман
Усов первым очутился у борта и вцепился в деревянный брус своими
корявыми просмоленными пальцами. Тревожно глядел он в стальные волны,
отстающие от брига. Вот саженях в двадцати вынырнула белокурая,
потемневшая от воды голова Удалова с чубом, прилипшим ко лбу. Все
видели, как он перекрестился, поднял руки и ушел под воду, под
рассыпавшийся гребень набежавшей волны.
Кто-то толкнул Усова. Старик обернулся - это был Жозеф. Сбросив
куртку, он схватился за ванты, собираясь прыгнуть за борт, но боцман
положил ему на плечо тяжелую руку и покачал головой.
- Конец... не надо, - тихо сказал он. - Царство тебе небесное,
праведная душа! - добавил он и отвернулся, на самые глаза опустив
седые брови.
При входе в Авачинскую губу французская команда, заметно
подавленная гибелью Удалова, стала по орудиям, а Усов, Попов и Бледных
ушли в кубрик. Старший офицер сделал вид, что не замечает нарушения
своего приказа.
http://history.myriads.ru/%D2%F0%E5%ED%E5%E2%2C+%C2%E8%F2%E0%EB%E8%E9/12900/13.htm
А вот как было на самом деле:

Рапорт камчатского военного губернатора и командира Петропавловского порта генерал-майора В. С. Завойко
о нападении англо-французской эскадры на Петропавловск-Камчатский
и разгроме неприятельского десанта

1854 г. сентября 7
Камчатского военного губернатора и командира Петропавловского порта
е. и. выс. управляющему Морским министерством
РАПОРТ

...В сражении 20 августа с нашей стороны убитых нижних чинов 6, раненых обер-офицер 1, нижних чинов 12.

Повреждения на батареях:

№ 1 — у одной бомбической пушки сколоты поворотный брус и деревянные станочные подушки, сломан болт у подъемной коробки; у 36-фунтовых пушек сломаны: передние и задние оси и три колеса и лопнули брюки; у других орудий лопнули трое талей и четыре стропки для закладывания их; сломаны четыре банника и два прибойника, платформа в некоторых местах поломана; бруствер в двух местах поврежден ядрами.

№ 2 — у 2-го орудия перебит брюк; у 4-го орудия окончание дула повреждено немного и перебит брюк; у 8-го орудия — левая станина и перебит брюк; у 10-го орудия окончание дула немного повреждено и у станка — правый горбыль; у 11-го орудия подбит станок, а именно: левая станина, передняя связная подушка, передний связной болт, заднее колесо и брюк; сломаны: прибойник, две чеки в осях, три в станинах и четыре ганшпуга.

№ 4 — у станков перерублены: оси, три брюка, трое талей; изломаны прицелы у всех орудий и ударные молотки; расколота одна станина; разорвано два пороховых ящика; не оказалось трех кокоров, одной лядунки, четырех колес, цапфенных горбылей трех и двух медных протравок.

Потеря неприятеля неизвестна; убитые и раненые на батарее Красного яра, в том числе один офицер, увезены на шлюпках; повреждения в судах были немаловажны; наши ядра долетали большей частью рикошетами и били в корпус судна; в зрительную трубу можно было различить во многих местах пробоины; неприятель, отойдя на позицию, тотчас же приступил к исправлениям; ночью слышны были плотничные работы.

21 числа неприятель продолжал исправлять повреждения и кренил пароход.

В час пополудни от адмиральского французского фрегата отвалила шлюпка по направлению к Сигнальному мысу. Это была наша шестерка, взятая неприятелем вместе с плашхоутом; на ней пристали к берегу квартирмейстер Усов, жена его с двумя малолетними детьми и матрос Киселев. Первый передал мне от французского адмирала письмо следующего содержания:

"Его превосходительству господину губернатору Завойко.

Господин губернатор.

Благодаря военной случайности в мои руки попала русская семья. Имею честь вернуть ее Вам. Примите, г. губернатор, уверение в моем высоком почтении. Командующий адмирал и шеф К. Депуант". (В подлинном рапорте записка по-французски. Перевод наш. — Прим. составителя сборника "Защитники Отечества" доктора исторических наук Б. П. Полевого).

Поименованные люди рассказали, что они утром 19-го числа отправились из Тарьинской губы в Петропавловский порт на плашкоуте с 4 тысячами кирпича, имея на буксире шестерку. Усов взял с собою жену, которая пришла к нему из деревни Озерной с двумя малолетними детьми. Неприятельскую эскадру они приняли за эскадру адмирала Путятина, и хотя, подойдя ближе, узнали неприятельские флаги и отворотили от эскадры, но гребные суда отрезали им отступление; выстрелы, слышанные ими накануне и утром 19-го числа, приняты ими были за салюты и за пальбу в цель; оружия они не имели. Квартирмейстер Усов передал, что на фрегате "Форт" убито 7 человек и что французы приглашали пленных вступить к ним в службу, но они отказались; что офицеры, отпуская его, обещали остальным пленным освобождение, когда Петропавловский порт будет взят.
Адмирал Де Пуант хотя и не окончил свою жизнь самоубийством, как его товарищ Прайс, но через несколько месяцев умер ужасной и медленной смертью от истощения физических и душевных сил, порицаемый всеми за неудачу у берегов Камчатки. «...черное пятно, которое никогда не может быть смыто никакими водами океана»; «Борт одного русского фрегата и несколько береговых батарей оказались непобедимыми перед соединенными силами Англии и Франции, и две величайшие державы мира были разбиты и осмеяны небольшим русским поселением», - так оценивали события на Камчатке в английской и французской печати.

***

Но точка в этой истории еще не была поставлена. Отбитое нападение англо-французов на Петропавловский порт общественное мнение Англии и Франции расценивало как оскорбление и требовало, чтобы обе эти державы приняли энергичные меры для уничтожения города. Как ни блестящи были подвиги защитников Петропавловска, но их положение в случае серьезной войны на Камчатке было безвыходным. Город решено было эвакуировать, что и было сделано в кратчайшие сроки.

В мае 1855 года англо-французский флот вновь вошел в Авачинскую бухту. Теперь это была объединенная эскадра из 12 кораблей с пятью тысячами матросов и солдат. Но они опоздали, город был пуст. Тогда в отместку за недавнее позорное поражение было приказано стрелять по безлюдному городу, чтобы стереть его с лица земли. А для того, чтобы месть была более изощренной, огонь по Петропавловску должны были вести русские пленные, захваченные вместе с семьей Усовых на боте с кирпичами в августе 1854 года. Комендором был назначен матрос Семен Удалов, остальные - орудийной прислугой.

В. С. Завойко

Позже матрос Ехланов и Зыбин расскажут Василию Степановичу Завойко этот новый эпизод в обороне Петропавловска: «Семен... не пошел к своей пушке, а стал у грот-мачты и сказал нам:

- Ребята! Грех на своих руки поднимать. Уж лучше смерть.

Сказав эти слова, скрестил руки на груди и во весь голос закричал:

- Слышите?! У русских руки не поднимаются на своих. Я к вашей пушке не иду!

Старшему лейтенанту слово в слово перевели, и он затопал ногами:

- Если не пойдешь к пушке, то сейчас же повешу!

И приказал гордень готовить. А Удалов на него сердито:

- Врешь, такой-сякой француз! Ты меня не повесишь, а к пушке я не пойду!

Бросился он по снастям вверх на мачту и, поднявшись, перепрыгнул с них на ванты, и оттуда нам говорит:

- Ребята! Не поднимайте руки на своих, не делайте сраму. Я принимаю смерть. Прощайте!

И с этими словами - бултых в воду. Утонул, а на своих руку не поднял».

Этот эпизод поверг англичан и французов в уныние. После непродолжительной бомбардировки пустого города неприятель так и не решился ступить на берег Камчатки, и корабли объединенной эскадры один за другим покидали Авачискую бухту, взирая на струйки черного дыма от разгорающихся пожаров.

В эти дни погиб смертью герои матрос 47-го флотского экипажа Семен Удалов. Он был взят в плен 19 августа 1854 года при первом нападении англо-французов в числе матросов, перевозивших на боте кирпич из Тарьинской гу­бы в порт. Во время погони противника за ботом Удалов напомнил товарищам о воинском долге: «Помни — матрос не должен живой отдавать ружья своего неприятелю». Но ружей у матросов с собою не было, были только кир­пичи. «Если кирпичами станем кидать в неприятеля, да­ром жизнь погубишь и ни одного не зашибешь до смерти; не замай, пусть нас заберут, а вы, смотри, не зевай, не мо-гим ли мы какого случая найти на судне на погибель врагам». Боцман Усов со своей стороны предупреждал товарищей: «Смотри, не разговаривать; что будет неприя­тель выспрашивать, знай, отвечай на все вопросы: «Не могу знать», — а там, что бог даст».

Англо-французы действительно пытались всячески воз­действовать на пленных. Сначала они уговаривали матро­сов перейти к ним на службу, суля им разные блага. По­сле резкого отказа русских матросов их сковали по рукам и по ногам и посадили в трюм на хлеб и на воду. Затем, еще во время пребывания неприятеля в Авачинской губе, у пленных стали выпытывать о военных силах Петропав­ловска, расположении батарей и пр., но и на этот раз ни­чего не добились. Позднее матросы рассказывали, что слышали артиллерийскую пальбу, раздававшуюся во вре­мя боев за Петропавловск, и жалели, что «сидят закован­ные, когда товарищи проливают кровь». После разгрома и ухода англо-французов с Камчатки пленных увезли на остров Таити, где сооружалась крепость. Матросов пыта­лись заставить работать, но они отказались и снова были закованы в кандалы.

На следующий год пленных привезли на одном из во­енных судов в Авачинскую губу и хотели принудить их участвовать в военных действиях против своих соотечест­венников. Удалов был поставлен к пушке, остальные дол­жны были подносить ядра и картузы. Когда корабль под­ходил к порту и по боевой тревоге все начали становиться по местам, Удалов категорически отказался идти к ору­дию. Он стал у грот-мачты и крикнул товарищам: «Ребя­та! Грех на своих руки поднимать. Уж лучше смерть! Помните слова адмирала: «Победить или умереть». Скре­стив руки на груди, выбранил неприятеля и вскричал: «Слышь вы — у русских руки не поднимаются на своих, я к пушке не иду!» Слова Удалова были переведены лей­тенанту. Тот пригрозил немедленно повесить матроса за ослушание и приказал готовить гордень. Удалов снова закричал: «Врешь, ты меня не повесишь, и я к пушке не пойду!» Затем он быстро по снастям взобрался на мачту, перепрыгнул на ванты и, крикнув товарищам: «Прощайте, ребята, да помните слова: на своих рук не наклады­вайте, сраму не наживайте! А я смерть принимаю...», — бросился в воду.

http://www.golos-sovesti.ru/?topic_id=1&gzt_id=103 http://flot.com/publications/books/shelf/petropavlovskdefence/9.htm
Завражный Юрий Юрьевич (Юрий РОСС) Забыть адмирала!
http://lib.rus.ec/b/160310/read

"Бой 1 сентября пленники провели там же, в трюме. Матросы были прикованы к переборкам - на всякий случай; жена Усова сидела с детьми, прижавшись к мужу. Треск проламываемого дерева, свист ядер, всплески воды, грохот, крики - всё это приводило в ужас, но матросы громко радовались каждому меткому попаданию, яростно шутили и просили береговых канониров точнее палить на их голос.

После сражения французы выглядели уже не столь радостными, как накануне; верхняя палуба фрегата тоже выглядела уныло. Усов рассказал Завойко, что только на "La Forte" убитых семь человек, многие ранены, фрегат имеет серьёзные повреждения. Благовоспитанный старик Де Пуант сжалился над женщиной и детьми, а потому приказал отправить их на берег. Но супруга Усова отказалась покидать фрегат без мужа, закатив адмиралу вполне естественную истерику. Тогда Де Пуант решил оставить в плену пятерых матросов из шести - тех, что помоложе. Усов передал Завойко записку на французском, которая гласила: "Его Превосходительству господину губернатору Завойко. Господин губернатор! Благодаря военной случайности в мои руки попала русская семья. Имею честь вернуть её Вам. Примите, г-н губернатор, уверение в моём высоком почтении. Командующий адмирал-аншеф Де Пуант". Что же касается остальных пленных, то Усов со слов французов сказал, что их-де отпустят сразу после взятия Петропавловска.

- Ну-ну, - хмыкнули из матросских рядов. - Значит, не отпустят.

- Это почему же?

- Потому что не возьмут.

- А-а... ну да. Дык пущай ещё разок пробуют...

А ещё выяснилось, что союзники не удосужились сохранить в тайне от пленников смерть своего главнокомандующего - довольно непредусмотрительно! - и она стала достоянием защитников города, приведя многих из них в ликование. "То ли сам застрелился, то ли по нечаянности", - сказал Усов, а русские офицеры сделали недоуменные лица. Как это так - застрелился? С чего бы это - перед сражением, а не после? Но все разговоры решили оставить на потом. Главное - что неприятель в самом начале боевых действий лишился опытного военачальника, это неминуемо вызовет на эскадре определённое замешательство, по уровню равное душевному подъёму защитников Петропавловска. Но и расслабляться резона нет, ибо со дня на день, несомненно, будет второй бой - может, ещё жарче, чем первый".
«Усова рассказывала, — писала позже жена губернатора Юлия Завойко в своих воспоминаниях, — что адмирал — старик, что он ласкал ее маленьких смуглых ребятишек, давал им конфет и говорил матери, или она это уже себе так истолковала, что у него во Франции остались такие маленькие дети. Камчадалка любила это рассказывать. Во время сражения их держали внизу; они говорили, что видели раненых на фрегате. 21 августа (по старому стилю — Ред.) адмирал сказал, что отошлет женщину с детьми, но та с отчаянием ухватилась за мужа и объявила, что не оставит его. Адмирал не мог противостоять слезам и рыданиям женщины. Впрочем, Усов на вид невзрачный, черненький, хиленький старичок. Не подозревал адмирал, какие меткие стрелки наши камчадалы... Выпросив мужа, камчадалка выпросила и брата, на вид почти юношу (матроса Киселева — Ред.)»
Версия Задорнова "Борьба за океан":

Квартирмейстер Усов, немолодой человек, заведовал в Тарье обжигом кирпичей. Он мастер на все руки и влиятельная персона в Петропавловске в солдатских кругах. Маленький, с моложавым лицом, кареглазый.

Пленных заставляли работать, и кормили их так же, как своих матросов. Усов сегодня шил паруса, в то время как наверху гремели пушки. Он многое замечал, видел, что привезли мертвых и раненых. Видно, наши дали им как следует.

– Ну как, русский? – спрашивали его французские матросы.

Подошел переводчик-поляк.

– Спрашивают тебя, видел ли ты когда-нибудь прежде французов? – спросил поляк.

– Как же! – отвечал Усов. Он полукамчадал, быстрый, живой, ловкий и очень любознательный. – На Камчатке французы раньше бывали.

– Когда это было? – заинтересовались матросы.

– Да вот в тот год… Сколько же это? Вроде года четыре, как спасли мы судно французское.

– А ты спасал? – спросил переводчик.

– Как же! И я!

– Он говорит, что четыре года тому назад был в команде русского судна, которое спасло французский корабль.

Матросы сразу сбились тесней.

– Ты спасал французское судно? – удивились французы.

– Когда же это было?

– Говорит, что пять лет назад!

– Когда?

Поляк разгладил усы и приосанился.

– Ну? Ну?

– Когда на Камчатку… Хм… приезжала знаменитая французская… Хм… черт возьми…

– Да ну не тяни, пан!

– Знаменитая французская артистка[107] 107

Знаменитая французская артистка. – Речь идет об известной виолончелистке Элиз Христиани (1827–1853), которая во время гастролей по России посетила вместе с генерал-губернатором Сибири Н. Н. Муравьевым и его женой Петропавловск-Камчатский, где дала несколько концертов.

[Закрыть]… Он не помнит имени.

– Она пела?

– Нет, она играла… И пела тоже? – спросил он у Усова.

– Ах вот, она играла! Видимо, скрипачка… Как она играла?.. Ах, не так, а вот так! Так он сам слыхал, она и на корабле играла. Она вот так играла? А! Значит, виолончелистка!

– Кто бы это мог быть, ребята? Какое судно?

– Мало ли какие чудеса бывают на свете! Похоже на вранье: виолончелистка на китобойном судне!

– Не-ет, он говорит, что она приезжала с русским губернатором и с его женой, тоже француженкой.

– Я знаю китобоя, который тут погиб, – вмешался один из матросов. – Ребята, на «Облигадо» есть парень из той команды.

– Кто бы могла быть эта знаменитая артистка?

– Да! Она с губернатором приезжала, и говорит, что все ходили ее послушать и он слушал и что в тот год…

– Если бы англичане нас не подвели, мы сегодня бы взяли Петропавловск, – проходя, говорил молодой лейтенант старшему офицеру.

– Да, но где-то в этих водах у русских ходит эскадра с пароходом! Нельзя действовать опрометчиво, – видимо стараясь оправдать адмирала, сказал старший офицер.

Они остановились и поинтересовались, о чем люди беседуют со вчерашними пленниками. Матросы поговорили о русском, а потом стали жаловаться на сегодняшнюю неудачу.

Старший французский офицер поднялся после беседы наверх и поспешил передать адмиралу, что матросы винят в сегодняшней неудаче союзников – англичан. Он знал, что адмиралу это понравится.

Адмирал Де-Пуант всегда утверждал, что надо прислушиваться к мнению матросов. На этот раз команда говорила именно то, что и адмирал думал. Может быть, только немного преувеличивают матросы. Но виноват покойный Прайс! Диспозиция была ложно составлена. Теперь надо уходить. В неудаче виноват он.

Тем временем в другом месте жилой палубы толпа окружила жену Усова с двумя ее детьми. Французы предлагали детям кусочки сахара, брали их на руки. Молодой француз подхватил на руки двухлетнего ребенка и делал вид, что танцует с ним вальс. Все рады детям, некоторые наперебой стараются услужить матери.

Пелагея Усова – плотная и смуглая женщина, просто, но опрятно одетая, в чистом платке. Она уже несколько освоилась на французском фрегате. Тут все любезны и смотрят на нее с интересом. Даже офицеры, торжественно и величаво прохаживающиеся с деловым видом по жилой палубе, всегда ласково кивнут ей, иногда дадут сладкое детям, заигрывают с ними.

Такие славные, веселые, оказывается, эти французы. Ребятишкам такие рожи забавные делают. Ребята тоже привыкли, идут к ним на руки. Но Пелагея все время помнит, что она не в гостях и что муж-то в плену.

Поэтому Пелагея сдержанна и не очень отзывается на любезности окружающих, хотя временами так ее рассмешат, так позабавят, что и она в душе улыбнется и извинит себя тем, что матросы-то ведь что у нас, что у них – подневольные. Что им велят, то и делают. И какие есть забавные люди на свете!

Еще вчера, когда взяли в плен, Пьер пришел из камбуза, принес кашу для ребятишек. Сразу человек десять матросов уселись и смотрели с удовольствием, как ребята уплетают за обе щеки.

Утром Де-Пуант приказал привести к себе русскую женщину.

– Я отпускаю тебя с детьми на берег, – заявил он.

– Батюшка милостивый! – кинулась Пелагея адмиралу в ноги.

Де-Пуант смотрел, как она кланяется, велел поднять ее, еще раз сказал, что отпускает вместе с детьми. Но она не уходила.

Переводчик снова объяснил ей все. Она тупо смотрела на адмирала. А адмирал как-то выжидающе смотрел на нее.

– Ну что же тебе еще? – спросил он.

– А мужа-то? – сказала Пелагея.

– А муж, как пленный, останется у нас.

– Аи, да что же это! – закричала женщина. – Да я одна не пойду, отца у детей отнимаете.

Она заголосила, слезы лились из ее глаз.

– Ну что тебе твой муж?.. Ну, успокойся, кончится война, и он вернется, – улыбаясь говорил адмирал.

Но Пелагея не хотела слушать. Де-Пуант приказал привести Усова.

– Я еще вчера решил освободить твою семью, – сказал адмирал, когда ввели матроса. – И вот она свободна.

– Премного благодарен, ваше превосходительство.

Усов взглянул в глаза Пелагеи. Старый француз встал между мужем и женой.

– Ну вот она говорит, что не хочет идти на берег одна, – подмигнул старому квартирмейстеру адмирал. – Что ты скажешь?

– Что же я скажу, ваше сиятельство… Милости прошу, отпустите ее.

– Я слыхал, ты вчера рассказывал команде, что участвовал в спасении французского китобойного судна?

– Так точно.

– Благодарю тебя! Французы всегда помнят благородные поступки… Ну вот твоя жена рыдает и не хочет идти на берег и говорит, что кинется в воду, если я тебя не отпущу. Разве она так любит тебя? Ведь ты старик, такой же, как я, а она молодая.

– Не могу знать, ваше сиятельство.

– Сколько тебе лет?

– Третьего года рождения, ваше сиятельство.

– Пятьдесят один год, ваше превосходительство, – перевел поляк.

– Ну, еще опасный враг, – сказал адмирал переводчику.

– Твое счастье, что твоя жена так любит тебя! – обратился он к Усову. – Я уступаю просьбе любящей жены и молодой матери, которая желает сохранить отца своих детей, – строго и серьезно сказал адмирал, показывая, что шутки окончены. – Я отпускаю тебя. Но за это ты должен будешь исполнить мое поручение.

Он встал, перешел к столу и достал конверт.

– Подойди сюда, передай вот это письмо твоему адмиралу Василию Завойко. Передай ему лично в руки.

– Рад стараться, ваше сиятельство!

Адмирал улыбнулся:

– И передай всем твоим товарищам на берегу, что когда мы возьмем Петропавловск, то сразу отпустим всех пленных к их семьям, как и тебя.

– А Киселев тоже семейный, и у него ребятишки есть, – заговорила Пелагея и стала просить адмирала за Киселева.

– И ты знаешь его? – спросил адмирал у ее мужа.

– Как же, даже очень хорошо знает, – ответила Пелагея.

– Это не тот молодой и красивый парень со шрамом на скуле? – спросил Де-Пуант.

– Да, вот именно, – подтвердила Пелагея.

– Что же ты за него беспокоишься? Тебе мало, что я отпускаю мужа, так ты хочешь, чтобы я отпустил тебе и друга?

Адмирал, ласково улыбнувшись, кивнул, и пленных вывели. Через полчаса французская шлюпка под белым флагом доставила Усова с его женой и детьми и Киселева на берег.

Никольсен был возмущен. Русские были на эскадре, все видели, вокруг них все время толпились болтливые матросы фрегата. Они расскажут про смерть адмирала, про похороны, про неисправности на судах, причиненные бомбардировкой. Все это следовало скрыть. И держать их надо было не в жилой палубе, а в карцере, отделить совершенно от людей на судне.

...Когда Усов, его жена и матрос Киселев прибыли в Петропавловск, им чуть не до вечера пришлось отвечать на разные вопросы адмирала и офицеров, а потом матросов и солдат, своих знакомых, товарищей. Их рассказы разнеслись по городу.

Все судили и гадали, кто мог попасть в адмиральское судно и почему. А Усов уверял, что английский адмирал убит. Все оживились. От жены Усова узнали, что эскадра хотела уходить, но что французы решили оставаться и дать бой. Сначала уверяли ее, что уходят и что она увидит страны, где нет зимы, а потом сказали, что остаются. Эскадра в самом деле не ушла. На всех судах слышался стук.

...Привели пленных.

Раненый матрос Петр Минин, отстранив охрану, дал им закурить. Подошла Пелагея Усова. Во время боя она не уходила из города. Пелагея варила обед. Она тоже пришла посмотреть пленных вместе со всеми. Пронесли казака с перебитыми ногами.

Двухлетняя дочка Пелагеи протянула руку к сухому длинноносому французу в мундире и обрадовалась.

– Это ты что? – смутилась Пелагея.

А девчонка настойчиво просилась к французу. Пьер – матрос с французского адмиральского фрегата. Его взял в плен Алешка Бердышов. Он узнал и Пелагею, и ее девочку, потом оглянулся на толпу, в глазах его мелькнула радость. Он мельком, но остро и с интересом взглянул в лицо Пелагеи. И почувствовал, что ему легче, ужасов плена нет, не так уж страшно. А то ждал чего-то, сам не зная, – не то смерти, не то чего-то худшего – тупого, бесконечного, чем, по рассказам, опасна эта страна.

Люди заметили, что ребенок обрадовался. Все знали, что семья Усова была в плену.

– Ну пусть, пусть идет! – сказал Минин. – Не съест.

Но толпа молчала.

– Это она помнит, как ее там баловали. Француза по мундиру узнала, – подходя, заметил Усов.

– По мундиру ли, по морде ли запомнила! – удивлялись забайкальцы. – Приметливые же камчатские ребятишки.

– Паря, а французы какие красивые! Чем-то на камчадалов смахивают! – заметил Маркешка. – На японцев ли? Такие же сухощавые. Вроде меня. Только ростом повыше.

– Паря, говорят, девки у них красивенькие, облепиха! – подтвердил Бердышов.

Пелагея взглянула на пленного поласковей. Она помнила, как Пьер хлопотал, таскал ей кашу и возился с ребятишками, в то время как муж ее сидел в кандалах. И потом как провожали ее с детьми матросы с французского фрегата, когда она уезжала на шлюпке, Пьер только улыбался ей во всю рожу.

«Кавалер нашелся», – с презрением подумала она тогда.