Секирины

Камчатская тайна Пушкиных…

До сегодняшнего дня считалось, что Александра Сергеевича Пушкина связывала с Камчаткой только книга Степана Петровича Крашенинникова «Описание земли Камчатки» , из которой он черпал сведения для будущей своей литературной задумки, связанной с открытием и покорением полуострова…
Но найдены в архиве новые сенсационные материалы, проливающие свет на происхождение некоторых представителей старшей ветви Пушкиных – Варвары Михайловны Пушкиной в замужестве Гагариной, которая была удочерена Пушкиными и являлась на самом деле дочерью бывшего камчатского ссыльного Гурьева, рожденной внучкой другого камчатского ссыльного – Кузьмы Секерина, с которой Гурьев был в законном браке.
А что мы знаем о судьбе их камчатских родственников – Секириных (Секериных)?
Вполне возможно, исходя из того, что на Камчатку в те времена ссылались важнейшие государственные преступники, ссыльный Козьма Секирин был из дворянского рода, может быть из того , в котором был возвеличен совместной службой с князем Дмитрием Пожарским во время Великой Смуты и спасения Отечества, участник Второго ополчения – Перфилий (Порфирий) Иванович Секирин, стрелецкий сотник, впоследствии воевода. «Род дворян С. происходит от новгородских «лутчих людей» Секириных, неоднократно упоминаемых в летописях 15в. После «боярского вывода» С. служили по Москве и Владимиру в разных чинах, были воеводами, послами».

В период ярославского стояния 1612 года, когда формировалось Второе народное ополчение, начали восстанавливаться дипломатические связи с другими государствами. Из Ярославля были отправлены посланники в Швецию и Австрию. Их целью было добиться от шведов невмешательства в военные действия против России, а Австрию рассматривали как возможного посредника в переговорах с Речью Посполитой. Грамоту в Вену повез Еремей Еремеев. В качестве послов из Ярославля в Новгород для выяснения планов шведов отправили Степана Татищева, а затем Перфилия Секирина. Князь Дмитрий Пожарский получил в Ярославле предложение француза Жака Маржарета о совместных действиях против интервентов. Однако Пожарский решил отказать ему, поскольку Маржарет, служивший некоторое время в русском войске, затем перешел на сторону Лжедмитрия.

«В 1613/14 г. Девятой Федоров и Матвей Тимофеев Змеевы местничали с казанским воеводой П. И. Секириным. Оба Змеевы были жильцами, их родня служила по выбору (Калуга, Мещовск). В той же Казани с П. И. Секириным местничал и О. Я. Прончищев, назначенный туда головой, и выиграл дело. Против Секирина там же местничал и Сунгур Семенов сын Соковнин, также голова в Казани; последний был, вероятно, братом выборного Степана Соковнина, его родня - стрелецкие головы, выборные по Черни и Лихвину. Перфилий Секирин известен как видный участник II Ополчения, руководители которого направляли его в Новгород в качестве представителя при шведских оккупационных властях. Этот большой конфликт вызвал запрос Казанского приказа в Разряд относительно местнического положения никогда ранее не местничавшего воеводы: «Память ис Казанского Дворца, за приписью дьяка Ивана Грязева, 132-го году: велено выписати ис отпуску прошлого 122-го году, как были в Литовской земле под Кричевом воеводы князь Олексей Лвов да Перфирей Секерин, и челобитная Перфирья Секирина на Сенгура Соковнина, да челобитная ж Матвея да Девятого Змеевых з братьею и с племянники на Перфирья Секирина и выписка под челобитными, как были воеводы князь Олексей Лвов да Перфирей Секирин в войне, и какова память о том дослана в Казанской дворец». Видимо, дело решалось в Приказе Казанского дворца, которому был подчинен воевода; сами эти свары могли быть отголосками своевольства и попыток неповиновения казанской служилой корпорации недавнего времени (Ю. М. Эскин. Очерки истории местничества в России XVI-XVII вв.).

Сохрались и такие сведения: в 1614 г. воеводам князю Алексею Михайловичу Львову и Перфилию Ивановичу Секирину указано было идти в Литовскую землю войною; с ними посланы: дворяне и дети боярские понизовых городов, казанские князья, мурзы и татары, чуваши и черемисы. Собираться велено в Калуге, оттуда через Брянск идти в Литву на Кричевые места.

Жалованы за осадное Москосвкое сиденье 1618 года землями и в Рязанском уезде, где на реке Брусне есть даже село Секирино.

Но и после этого Перфилий Иванович не успокоился: «В 1622 г., 6 января, князь Григорий (Волконский – С.В.) стоял у сказки о пожаловании в окольничьи князя А. В. Сицкого. Февраля 2 он обедал у государя в Столовой избе с Пожарским и Морозовыми также 14 марта, когда у стола был святой патриарх, и 14 и 26 апреля, после чего поехал в Пронск с порученьем устроить осаду. В начале сентября Григорий Константинович возвратился в Москву; 8 числа обедал у государя в Столовой избе; 21, когда государь поехал в Сергиев монастырь, остался для дел с Воротынским и Сицким. Декабря 6 стоял у сказки о пожаловании в окольничьи князя Д.И. Долгорукова; 25 числа объявлял Юргенского царевича Авгана, приехавшего служить Великому Государю, и, после объявления, сидел подле него с князем Д.М. Пожарским и с боярином М.Б. Шепным. В этот же день на князя Григория бил челом Перфилий Секирин, коему сказано было, «что он плутует».

Вполне возможно, что причины «плутовства» Перфилия Ивановича были вполне обоснованными, как и причины его «местнических споров», которые были напрямую связаны с гонениЯми боярства открытых на князя Пожарского и его единомышленников. Вот что пишет по этому поводу Руслан Скрынников: «Освободительное движение выдвинуло много талантливых воевод и государственных деятелей. В их числе были Минин и Пожарский. Военное дарование Пожарского достигло расцвета. Однако знать, едва не пустившая ко дну корабль русской государственности, не могла простить ему ни его способностей, ни его худородства.
Неугомонный Гаврила Пушкин, предавший нескольких царей и усердно служивший Гонсевскому, первым использовал местнические порядки, чтобы положить конец военной карьере Пожарского. В думе Пушкин стоял на низших ступеньках. Поэтому царь именно ему поручил обнародовать указ о пожаловании Пожарского в бояре. Упрямый Пушкин отказался выполнить царское распоряжение. Князь Дмитрий, уверенный в прочности своего положения, не оценил опасности и не подал встречного челобития на Гаврилу. Прошло полгода, и Пожарский осознал, что не получит никаких воеводских постов, пока не заставит бояр считаться со своим «родословием».
Воцарение Михаила Романова подняло наверх немало случайных людей, не обладавших никакими достоинствами, кроме родства с государем и его матерью. Временщиками Михаила стали братья Салтыковы. Король Сигизмунд в свое время хвалил их за верную службу и жаловал поместьями. Борис Салтыков позже других примкнул к освободительному движению и не сыграл заметной роли в боях с захватчиками. Ко времени коронации его сомнительное прошлое было предано забвению. Осведомленные люди говорили, что в Москве дума ничего не решает без ведома и согласия Бориса Салтыкова: не дядя Иван Романов, а Салтыков правит делами не по своему званию, а по родству со старой монахиней Марфой, матерью Михаила.
Царь сделал Бориса сначала кравчим, а затем боярином. Он поручил Пожарскому представить нового боярина двору и народу. Прославленный воевода не мог закрыть перед Салтыковым двери думы. Но он постарался подорвать его непомерное влияние и затеял с ним местнический спор.
Чтобы доказать свое старшинство, Борис имел наглость сослаться на службы родного дяди Михаила Глебовича Салтыкова, самое имя которого стало в глазах всякого русского символом национального предательства. Среди бояр доводы Бориса, понятно, не вызвали возражений. Возмущенный Пожарский отказался подчиняться приказу сидевшего на троне юнца и съехал к себе на двор, сказавшись больным. Романов не осмелился тронуть воеводу. Но в тот вечер за столом его собрались Мстиславский, Одоевский, Федор Головин. Они настояли на том, чтобы сурово наказать Пожарского. Бояре послали за Пожарским дворянина Перфилия Секирина, служившего при нем в Ярославле и исполнявшего его поручения. Секирин отвел воеводу на двор к Борису Салтыкову. Выданный головой Пожарский должен был поклониться своему недругу до земли и, стоя на коленях, выслушать все, что тот скажет. Подвергнув князя Дмитрия поруганию, Салтыков объявил ему прощение и отпустил восвояси.
В те времена невозможно было придумать худшего унижения. Князю Дмитрию бесчестье казалось вдвойне обидным. Заслуги освободителя Москвы были зачеркнуты начисто. Поражение в местническом споре фактически лишало Пожарского права занимать высшие военные посты в государстве. Страна стояла на пороге новых военных испытаний, но князя Дмитрия грубо отстранили от руководства военными делами. Местническая «казнь» была кошмаром для тех, кто превыше всего ставил родовую честь. Случалось, выданный головой боярин надевал монашеское платье и навеки прощался с мирской жизнью. Другие изменяли присяге и переходили на сторону врага. Но князь Дмитрий выдержал экзамен. Не менее чувствительный к местническим придиркам, чем другие обедневшие аристократы, он тем не менее не ожесточился на людей и не изменил своим принципам. Он претерпел все, хотя горький осадок обиды надолго отравил ему душу.
Бывшие кремлевские сидельцы ликовали при виде унижений, выпавших на долю того, кто возглавил народную борьбу против них».

В истории Смутного времени отметился еще один из Секириных, также посол – Иван Борисович.
Вот, что пишет по этому поводу Я.Н. Рабинович в своем очерке «Пропавшее посольство»: «В августе 1613 г. из Новгорода в Москву было отправлено посольство игумена Отенского монастыря Дионисия. Сведения об этом посольстве чрезвычайно скудны и запутанны.
…Новгородцы обращались к «московским сословиям», т.е. игнорируя царя Михаила Романова, с предложением возвести на русский престол Карла Филиппа. В состав данного посольства вошли «Отенского монастыря тгумен Дионисий да дворяне Воин Новокшенов, да Петр Лутохин, да Иван Секерин».
…Иван Борисович Секирин, … помещик Водской пятины, вместе со шведами участвовал в осовобождении Новгородской земли от тушинцев в 1609 г., тогда же он вел переговоры с мятежным Ивангородом, призывая жителей признать власть Василия Шуйского. В июле 1613 г. Иван Борисович Секирин вместе с игуменом Дионисием и Петром Лутохиным «приложил руку» под приговором от боправке посольства арх. Киприана в Выборг. …Послы … должны были просить (шведского – С.В.) королевича, чтобы он защитил их от всех врагов и «стал государем Новгородского государства» …
…Послы во главе с игуменом Дионисием должны были сообщить московским боярам о прибытии Карла Филиппа в Выборг и требовать от них немедленной отправки к принцу полномочных московских послов, чтобы «учинить крепкий договор … к совершению добре начатого дела касательно избрания его, королевича, всея России царем».
…Дионисия и его спутников задержали … в августе 1613 г. в Торжке, где они находились долгое время.
…В дальнейшем новгородские власти вплоть до весны 1615 г. не считали участников посольства Дионисия изменниками, их поместья не были конфискованы.
…Судьба большинства членов посольства арх. Дионисия хорошо известна. Их всех в 1614 г. отправили в Сибирь, но не в ссылку, а воеводами в отдаленные города: в Тюмень, Тару, Сургут, Томск, Мангазею. Это было в практике правительства Михаила Романова – отправлять бывших политических противников, сторонников польского королевича Владислава, воеводами в Сибирь. …В книгах разрядных, опубликованных еще в 1853 г., записано под 1615 г.: «…В Томском городе Гаврило Хрипунов да Иван Секирин…».
На следующий год (1616) Ивана Секирина перевели из жалекого Томска вторым воеводой в Тюмень, где он оставался помощником первого воеводы князя Федора Конкординова и в 1617 г. …
За эти три-четыре года, находясь на воеводском посту, Секирин, Корсаков, Лутохин и Новокщенов сумели достать себе немало ценной пушнины.
…сведения о дальнейшей судьбе Ивана Секирина и членов его семьи после Смуты. И.Б. Секирин умер после 1630 г., пережив свою жену и нескольких детей. В своей челобитной царю Михаилу Федоровичу лн просил похоронить его пятилетнего сына Савву, умершего 21 декабря 1629 г., в Антониевом монастыре, где были погребены отец, жена, дядя и дети И.Б. Секирина».
В «Боярском списке XYIII века» перечислено более двадцати представителей этой дворянской фамилии, бывших на военной службе.
И совершенно не случайно сын камчатского ссыльного Козьмы Секирина был пожалован дворянским чином казачьего сотника – видимо, Иван Кузьмич не был лишен наследственного дворянского звания, как и его собственные сыновья.
Последние известные нам сведения о камчатских Секириных относятся к 1843 году: «Матрос-рулевой Роман Лукич Слободчиков – из камчатских казаков. В 1836 г. служил на военном боте “Алеут”, ходил на нем в Охотск, Нижнекамчатск, Тигиль. С 1844 г. – на боте “Камчадал”. В 1843 г. за дерзкие слова, сказанные командиру бота “Алеут” прапорщику Секерину, разжалован из квартирмейстеров в матросы».
Впоследствии вместе с Камчатской экипажной ротой Секерины, видимо, переведены в Николаевск-на-Амуре.
И еще одна историческая подробность, связанная с этой фамилией, которая больше говорит не об истории фамилии, а о нравах того времени: «Козлов-Угренин по определении его туда предпринял – по мнимому долгу начальника – объехать всю Камчатку. Для сего предварительно заставлены были камчадалы расчищать дороги и вырубать лес. Вместо того, что там всегда употребляются для проездов обыкновенные нарты, в которых нельзя более поместиться, как одному пассажиру и другому ямщику – Козлов-Угренин имел превеликий возок, в который камчадалы должны были запрягать от 50-ти до 60-ти, да под прочих великую Свиту его составлявших от 200 до 250-ти собак. Для сего числа собак камчадалы не могли иметь достаточного корму – и потому все почти они подохли. Летом ехал Козлов-Угренин вверх по реке Камчатке в нарочно построенном судне, которое камчадалы тащили от зори до зори по пушечному выстрелу с того судна».
Представьте себе коротышку «с большими выкатившимися глазами, на коих коварство и злоба положили печать свою, с язвительною улыбкою на лице, скороговорящего, вспыльчивого, часто пьяного, дерзкого до безумия, следовательно, и высокомерного до нестерпимости» – это и есть Козлов-Угренин.
22 января 1787 г. возок полковника, в котором была устроена железная печка для обогрева начальника и его любовницы – жены унтер-офицера Секерина, двинулся из Гижиги на Камчатку. Его сопровождал конвой из пятидесяти казаков и десяти человек прислуги – это и была свита, которую везли 250 собак. Впереди этого каравана ехали городничий и исправник Гижигинского округа и выгоняли жителей окрестных мест на вырубку ольховника и кедрача, мешавшему проезду угренинского каравана. В каждом селении, где останавливался начальник, ему подносили чащины – подарки – по шкурке соболя или лисицы с каждого инородца. Свита в это время вела оживленную торговлю – не смея перечить большим начальникам, коряки и камчадалы отдавали драгоценные меха за пущие безделицы».


«Угренин же в это время продолжал свое путешествие по реке Камчатке. Орленков собрал камчадалов со всех окрестных острожков, чтобы они, как бурлаки на Волге, тянули в верховья против течения это “нарочно построенное судно” – большой плот, который был установлен на нескольких батах – тополевых долбленых лодках. На плоту было две рубки. Одна с двумя каютами – для Угренина с Секериной, а другая для кухни. Впереди стояла пушка, а над рубкой был поднят флаг. Еще два таких же плота были построены для секретаря Козлова-Угренина, Воронова и прислуги. За плотами двигался речной караван из пятидесяти батов с конвоем, продовольствием и различным походным инвентарем...»
“Во всех селениях, – читаем мы у А. С. Сгибнева, – встречали Угренина по распоряжению исправника с хлебом-солью и соболями”.
Что же касается сотника Ивана Кузьмича Секирина, родного деда Варвары Семеновны Гурьевой, то он, как и его зять, Семен Сильверстович Гурьев, не примкнул к Большерецкому бунта и был арестован Беньевским, содержался под стражей, пока бунтари не покинули Большерецкий острог и добравшись до Чекавинской гавани, где зимовал галиот «Святой Петр», и не вышли в открытое море.
Два года подследственных по Большерецкому бунту, доставленных в Иркутск за неоказание достойного сопротивления бунтарям, держали в тюрьме, а потом освободили, посчитав пребывание под арестом и следствиеми достаточным наказанием за их вину. По всей видимости, у Ивана Секирина были еще дети, от которых и произошли будущие унтер-офицеры…
Но след их пока еще теряется в истории.