РЕЗАНОВ, ИЛИ Кто был руководителем первой русской кругосветки?

Прошло с той поры более двухсот лет, а страсти не утихают и по сей день: кто был действительным руководителем первой отечественной "кругосветки" -- капитан-лейтенант Иван Федорович Крузенштерн или представитель Российско-Американской компании и его императорского величества Александра Первого, камергер Двора и высочайший Посланник Николай Петрович Резанов?

В 2004 (юбилейном) году в журнале "Вокруг света" опубликована статья "Одна надежда на двоих" http://rezanov.krasu.ru/commander/vokrug_sveta.php
Алексей Постникова, профессора, академика РАЕН и Дмитрия Иванова, в которой однозначно утверждается, что руководителем был Крузенштерн.

Но тут же последовал и категоричный ответ на эту статью: "Я обвиняю Крузенштерна" http://rezanov.krasu.ru/commander/vsKruzenshtern.php и пальма первенства отдается Резанову.

Так кто же прав?
Об этом и Валентин Пикуль писал:

Резановский мавзолей

Повесть начнется с осени 1802 года, но, верный своим навыкам – забегать во времени вперед, я приглашаю читателя в Калифорнию 1847 года, когда эти края навестил известный английский мореплаватель и ученый Джордж Симпсон.

Сан-Франциско еще не блистал огнями, к северу от Сакраменто бурная Славянка впадала в залив Румянцева, в устье этой реки высился гордый Форт-Росс, окруженный множеством ранчо русских поселений, где они выращивали редьку в пуд весом, а к югу от Сан-Франциско располагался Монтерей – столица всей испанской Калифорнии. Уроженец тех краев, американский писатель Брет Гарт, вспоминал, что случилось тогда в цитадели праздничного Монтерея:
Много собралось народу на торжественный банкет,
Принимал все поздравления гость, английский баронет.
Отзвучали речи, тосты, и застольный шум притих:
Кто-то вслух неосторожно вспомнил, как пропал жених.
Тут воскликнул сэр Джордж Симпсон:
– Нет, жених не виноват!..

Старые гранды, хозяева Монтерея, еще не забыли, как давным-давно сюда ворвался под парусами русский корабль, с него сошел на берег дипломат царя Николай Резанов, а донья Кончита, юная дочь коменданта, тогда же отдала ему руку и сердце, поклявшись ждать, когда он вернется снова, чтобы увезти ее в заснеженную Россию. Но с тех пор минуло сорок лет, Резанов не возвратился, а Кончита, старея, все ждала его, все ждала, ждала…
Иногда она в печали слышала безгласный зов.
– Он придет, – цветы шептали.
– Никогда, – неслось с холмов…

– Нет, жених не виноват! – провозгласил сэр Джордж Симпсон. – У нас в Лондоне хорошо знают его историю. Резанов, влюбленный в юную испанку, скакал через Сибирь как бешеный, зная, что невеста обязалась ждать его два года, и во время скачки он выпал из седла и разбился насмерть. Думаю, пылкая испанка, прождав два года, давно забыла о нем! А жива ли она? – вдруг спросил Симпсон.

Разом все стихло. Из-за стола поднялась пожилая, но еще красивая испанка – вся в черных одеждах.

– Это… я! – сказала она, и стало еще тише. – Нет, сэр, не два года, а двадцать раз по два года я жду, все СОРОК ЛЕТ…

Джордж Симпсон растерялся, никак не готовый встретить испанскую Пенелопу, почти полвека ожидавшую своего Одиссея.

– Простите, – единственное, что он мог ей сказать.

– Все кончено, – отвечала ему Кончита Консепсьон, выходя из-за стола, – и теперь мне уже некого ждать.

– Простите, – еще раз повторил британец.
А под белым капюшоном на него глядел в упор
Черным углем пережженный женщины безумный взор.
“А жива ль она?” – Кончиты раздалися тут слова:
– Нет, синьоры, вы считайте, что отныне я мертва…

– Мертва, мертва, а я один. Зачем ты покинула меня?

Так рыдал над гробом жены Николай Петрович Резанов, и мы, читатель, возвращаемся в осень 1802 года, когда на кладбище Петербурга выросла новая могила. Сенатский обер-прокурор похоронил свою жену Анну, дочь знаменитого Шелихова, которая оставила ему малолетних детей, в том числе и младенца – дочь Олю, которой исполнилось лишь 12 дней…

Николай Петрович навестил поэта Державина:

– Гаврила Романыч, – сказал он ему, рыдающий, – чувствую, жизнь покидает меня. А на детей глядя, едино лишь растравляю свои сердечные раны… Что делать? Подскажи!

Резанов был автором проекта о посольстве в Японию, он же ратовал о коммерческих связях русской Аляски с русскими в Калифорнии, и Державин сказал, что развеять свое горе вдовец может лишь в дальнем путешествии, какое и готовится:

– Думаю, государь одобрит твое назначение…

Александр I согласился, добавив:

– С тех пор, как еще во времена моей великой бабки Екатерины берега Японии посетил наш корабль лейтенанта Лаксмана, японцы соглашались принять наше посольство. Мало того, у нас давно живут немало японцев, которых бурями прибило к берегам России, и надобно бы вернуть их на родину…

Предстояло первое кругосветное путешествие россиян. Кронштадт снаряжал корабли “Надежда” и “Нева”, которыми командовали капитан-лейтенанты Иван Крузенштерн и Юрий Лисян­ский, а в Петербурге Резанов собирал штаты посольства, ученых, врачей, ботаников и “кавалеров”, столь необходимых для вящей пышности, при этом в “кавалеры” попал и буйный поручик гвардии граф Федор Толстой, которого позже обессмертил Грибоедов в строфах из “Горе от ума”: “ночной разбойник, дуэлист… и крепко на руку нечист…”

– Я тоже не сижу без дела, – сказал Резанову император, – составляю послание на имя японского императора, которое будет писано чистым золотом на веленевой бумаге в окружении даров природы, а вы подумайте о щедрых презентах…

Список подарков для микадо лежит передо мною, занимая целую страницу печатного текста. Выделю главные: сервизы и вазы из фарфора, ценные ковры, меха лисиц и горностая, парча, атлас и бархат, “кулибинские” фонари для освещения улиц, ружья, сабли и пистолеты, гарнитуры пуговиц, генеральные карты Российской империи и прочее. Резанов, думая о жителях русской Аляски, не забыл погрузить на корабли и целую библиотеку, в которой были стихи и книги по экономике, “скотский лечебник” и херасковская “Россияда”… Ах, как много людей чаяло попасть в эту экспедицию! Просились персоны важные и мелкотравчатые людишки: “Ревность к службе и любовь к Отечеству суть главные причины, побудившие меня утруждать начальство об удостоении меня иметь честь быть в числе избранных к свершению столь славного подвига, труды и опасности коего не в силах умалить моего патриотического усердия…” Сейчас так не пишут!

27 июля 1803 года якоря были выбраны, паруса подняты.

Лондон в ту пору забавлялся карикатурами на молодого Наполеона, угрожавшего англичанам высадкой десанта. Английские многопушечники, встретив у своих берегов русские корабли, сначала приняли их за французские, но, распознав ошибку, прислали бочонок рому, а русские отдарились от них бочкою с клюквенным вареньем. В конце октября “Надежда” и “Нева” были уже на Канарских островах, которые издали казались сущим раем. Но, попав на берега, матросы увидели, что много канарцев спят прямо на улицах, никогда крыши над головой не имея. Крузенштерн записывал: “Всеобщая бедность народа, небывалый разврат женщин и толпы тучных монахов, шатающихся ночью по улицам для услаждения чувств своих, – суть такие отличия сей страны…” В конце ноября, когда над крышами русских деревень задували снежные вьюги, русские корабли, изнуренные жаром и штилями, пересекли экватор, а матросы, разбежавшись по вантам, трижды провозгласили “ура”… Впереди лежала Бразилия!

Крузенштерн и Лисянский распорядились:

– Все матросы в Бразилии получат от нас по пиастру…

Четыре недели оставались возле острова Санта-Екатерина, ремонтировались после штормов. Именно здесь, в видимости берегов Бразилии, стали портиться отношения Резанова с командирами кораблей и офицерами. Николай Петрович, поставленный во главе всей экспедиции, не вмешивался в дела Крузенштерна и Лисянского, тактично считая себя лишь “пассажиром”. Вражда возникла по вине “кавалера” графа Толстого, который объявил Резанову “матерную войну” и часто, будучи пьяным, оскорблял Резанова, не стыдясь матросов, а моряки пока что не вмешивались в дела посольства, наверное, полагая, что брань графа – дело не морское, а из лексикона дипломатического.

– Во как заливает! – смеялись матросы. – А ведь граф… Таки-то слова у нас и в деревне отродясь не слыхивали…

Николай Петрович не раз грозил Федору Толстому:

– Только бы нам до Камчатки добраться, ваше сиятельство, там-то, граф, вы в остроге у меня насидитесь…

(Об этом, читатель, Грибоедов не забыл помянуть: “В Камчатку сослан он, вернулся алеутом…”) Глядя на поведение “кавалера” посольства, и офицеры кораблей стали относиться к Резанову без должного решпекта, а скоро дипломат рассорился с Крузенштерном. Существует большая литература об этой ссоре, о которой раньше много писали, а наши историки о ней нарочито умалчивают, оберегая бесспорные авторитеты участников экспедиции. Суть же разногласий была такова: Крузенштерн, не имея на то никаких прав, требовал от Резанова подчинения ему, а Резанов, имея полномочия посланника и начальника всей экспедиции, не желал подчиняться капитан-лейтенанту. Однако, вдоволь наглядевшись на то, как вечно пьяный “кавалер” посольства Толстой оскорбляет своего же посла, Юрий Лисянский перестал принимать от Резанова почту, говоря, что чужих писем читать не любит, а распоряжения принимает лишь от Крузенштерна.

– Чужих писем читать и я не привык, а что касаемо важных распоряжений, так ожидаю и таковые токмо от Крузенштерна…

Читатель, надеюсь, догадался, что конфликт назрел, достаточно одного неосторожного слова, чтобы скандал разразился. Однако впереди предстояло огибать проклятый мыс Горн, где блуждала легендарная тень “летучего голландца”, и, обогнув этот мыс, корабли из Атлантики перешли в Тихий океан, а там гляди, как бы не проскочить мимо острова Пасхи, а в пути до Пасхи корабли потеряли один другого, – посему всем, кроме беспутного графа Толстого, было не до выяснения отношений, и Крузенштерн, усталый от недосыпания, наказал вахтенному офицеру:

– Впереди архипелаг Маркизовских островов, так вы, любезный, не проскочите мимо Нука-Гива, где наверняка нас ожидает “Нева” Лисянского, дабы следовать совместно далее…

Нука-Гива открылась гремящими со скал водопадами, “Нева” уж стояла на якоре, поджидая “Надежду”, вокруг кораблей плавали множество островитян, предлагая в обмен на куски железа кокосы и бананы. Крузенштерн выступил перед матросами с призывом:

– Дикарей не обижать! Помните, что российский флот здесь видят впервые, и я уверен, что мы покинем Маркизовы острова так, чтобы оставить по себе только самую добрую память…

Но, призывая не обижать дикарей, Крузенштерн здорово обидел Резанова, человека от дикости далекого. Случилось это так. Пока команды выменивали плоды и фрукты, Резанов велел выменивать у островитян предметы их обихода – для этнографической коллекции Петербургской Академии наук. Но Крузенштерн ученых, что подчинялись Резанову, разругал, велев им не заниматься “глупостями”, а все, что они собрали, отнял у них. Не понимаю – зачем?

2 мая 1804 года Резанов сказал Крузенштерну:

– Не стыдно ли вам ребячиться, свою власть показывая и не позволяя мне исполнять то, что положено экспедиции?

“Вдруг закричал он (Крузенштерн) на меня:

– Как вы смели сказать, что я ребячусь?

– Весьма смею – как начальник ваш.

– Вы начальник? А знаете ли, как я поступлю с вами?..”

Этот волшебный диалог имел продолжение. Крузенштерн вломился в каюту посланника, угрожая ему расправой, потом вызвал на борт “Надежды” Лисянского с его офицерами, и теперь офицеры двух кораблей стали кричать:

– На шканцы его! Вот мы проучим этого самозванца.

– Дайте мне молоток и гвозди, – кричал граф Федор Толстой. – Я заколочу дверь в его каюту, и пусть он там сдохнет…

“Граф Толстой, – писал Резанов, – бросился было ко мне, но его схватили и послали лейтенанта Ромберга, который пришел ко мне сказать: “Извольте идти на шканцы…” Резанов послал его подальше. Тут вломился к нему сам Крузенштерн и стал кричать, чтобы шел наверх и доказывал, что он здесь начальник. Делать нечего – Николай Петрович поднялся из каюты на шканцы, захватив с собою шкатулку с государственными бумагами:

– Слушайте! Читаю вам, что подписано самим императором…

Александр I писал: “Сии оба судна, – то есть “Нева” и “Надежда”, – с офицерами и служителями поручаются начальству Вашему”. Когда Резанов прочел эти слова, раздался хохот и выкрики.

– Кто подписал? – требовали офицеры.

– Сам государь император, – отвечал им Резанов.

– А кто писал? – ехидно вопросили его.

– Имени писаря не знаю, – сознался Резанов.

Тут раздался торжествующий выкрик самого Лисянкого:

– То-то и оно-то! Мы хотим знать, кто писал, а подписать, мы знаем, император любую чепуху подпишет…

Один только лейтенант Петр Головачев вступился за Николая Петровича (за что потом он и поплатился своей жизнью на острове Святой Елены), а все остальные офицеры говорили:

– Ступайте со своими бумагами, мы таких начальников не знаем, а подчиняемся только своим капитан-лейтенантам.

“А лейтенант Ратманов, ругаясь, при этом говорил: “Он еще и прокурор, а законов не знает”, и, ругая (меня) по-матерному, Ратманов кричал: “Этого-то скота заколотить в каюту!” Граф Федор Толстой уже стоял наготове – с молотком и гвоздями…

– Вы еще раскаетесь, – сказал Резанов, покидая шканцы.

В каюте духота, зной тропический, посланник на палубу уже не выходил, ибо матросы, жалеючи его, предупредили, чтобы не высовывался, – граф Толстой и за борт спихнуть может, – а в это время, когда Резанову было плохо, Крузенштерн запретил врачам навещать его, “хотя на корабле все знали, что посланник сильно занемог”. Без его участия офицеры принимали короля Нука-Гива, который в обмен на топор и бразильского попугая дал морякам двух свиней. Матросы огорчились таким обменом:

– Мяса нет, а одними бананами сыт не будешь…

Крузенштерн тоже побаивался – как бы экипаж не свалила цинга. Он надеялся раздобыть свежей провизии на Сандвичевых островах, но тамошние жители на железки уже не глядели, требуя сукно.

– А сукна у нас нет, – опечалился Крузенштерн…

Здесь корабли расстались: Лисянский увел свою “Неву” на остров Кадьяк, а Крузенштерн направил “Надежду” в порт Петропавловск-на-Камчатке… Почему не в Японию? Да по той причине, что сам же Резанов не захотел являться японцам в дурном виде:

– В таких склочных условиях, когда все перегрызлись, будто собаки худые, да еще изнуренный болезнью, я никак не могу выявить достоинства посла российского… Лучше уж на Камчатку! Там мы и разберемся – кто тут начальник, я или вы?

Вместе с русскими плыл сплошь покрытый татуировкой француз Жозеф Кабре, который женился на дочери короля Нука-Гива, одичал, но по пьяному делу не сошел вовремя на берег, а когда очнулся, вспомнив о женах и детках, “Надежда” уже плыла в открытом океане. Этот француз и разглядел берега Камчатки.

– Мне здесь нравится, – сразу заявил он… Странное желание! Может, после Нука-Гива и Камчатка кажется раем – этого я не знаю, но об этом желании Жозефа Кабре посол Резанов доложил лично русскому императору.

Резанов сразу же съехал на берег, никак не желая вмешиваться в дела корабельные. Павел Иванович Кошелев, генерал-майор и тогдашний начальник Камчатки, решил сразу же “образумить” бунтовщиков-офицеров, явив перед ними свою грозную силу – солдат гарнизона, а графа Толстого, яко главного заводилу и матерщинника, отправили в Петербург, дабы служил в полку и далее. Резанов из штатов посольства Толстого сразу же выключил:

– Для вас, граф, ничего нет на свете святого, и я вынужден сообщить в Петербург, что вы еще на Сандвичевых островах решили остаться ради голых красоток, об отечестве мало думая. Уезжайте прочь, дабы не осквернять своим присутствием даже эти несчастные окраины матери-России… Вон!

Кошелеву посланник признался, что поставлен в очень трудное положение тем, что был оскорблен офицерами кораблей.

Он откровенно признался, что опасается исполнить свою миссию в Японии и подумывает даже о том, чтобы вернуться в Петербург, не исполнив своего долга:

– Поймите! Я, назначенный посланником, поставлен за время плавания Крузенштерном и его офицерами в униженное положение, и, появись я в Иеддо – столице японцев, мне попросту будет стыдно являть перед японцами весь сор, вынесенный из нашей русской избы… Ладно уж на родимой палубе глумились надо мною, но что будет, если станут глумиться и на японской земле?

Кошелев согласился.

В недостойном поведении корабельных офицеров генерал Кошелев усмотрел “оскорбление” всего посольства и сразу начал следствие. Конечно, читатель помнит Крузенштерна – уже отлитым в бронзе – на берегах Невы, и мне, автору, даже неловко тревожить его величавый образ просвещенного мореплавателя на этом пьедестале памятника, которого он и заслуживает. Однако надо знать правду: Иван Федорович сам признал перед Кошелевым свою вину и вину своих офицеров, которые вдали от Кронштадта и начальства распустились, а он потакал их распущенности. Кошелев сказал Крузенштерну, что имеет право лишить его командования кораблем и отправить в Петербург под конвоем:

– Как и Резанов отправил сего “анфант терибля” Толстого.

– Я очень сожалею о случившемся, – просил его Крузенштерн, – и прошу ваше превосходительство примирить меня с господином посланником… Поверьте, я искренен в этом желании.

– Николай Петрович, – отвечал Кошелев, – согласен забыть прошлое, но вам придется перед ним извиниться…

8 августа 1804 года все офицеры “Надежды”, в парадных мундирах и при шпагах, явились к Резанову и просили у него прощения, раскаиваясь в содеянном ранее. Резанов обнял Крузенштерна, сказав, что зла не имеет, желая забвения худого, при этом офицеры кричали “ура” и стали качать посланника, высоко подбрасывая его над собой, а матросы, выстроенные на шканцах, дружно аплодировали этой сцене. Резанов сразу же известил Кошелева, что теперь он согласен плыть в Японию, “а польза Отечеству, – писал он, – на которую я уже посвятил жизнь мою, ставит меня превыше всех личных оскорблений – лишь бы успел я достичь главной цели…”. В этот день всеобщего примирения вместе с русскими радовались и японцы, давно жившие в России, а теперь Резанов сулил им скорое возвращение на родину… Николай Петрович указал Крузенштерну готовить корабль к плаванию, дружески говоря, что здоровье – после смерти жены – стало никудышным, а после Японии ему предстоит еще экспедиция на Аляску и в Калифорнию – по делам Российско-Американской компании.

– Мне уже сорок лет, – печалился он, – а на скрижалях российской гиштории еще не оставил своего имени… Что делать, я честолюбив! – признался Резанов даже с оттенком гордости.

Был конец августа, когда “Надежда” покинула Камчатку, оставив вдалеке родные берега…

Перед отплытием он взял у Кошелева самых рослых солдат с барабанщиком (для “представительства”), навсегда оставив под сенью Авачинской сопки сплошь татуированного Жозефа Кабре, и 15 сентября, миновав Курилы, моряки увидели японские берега. Резанов просил Крузенштерна собрать всех людей на шканцы и произнес перед ними речь, начало которой я привожу здесь, дабы читатель вкусил от аромата языка той давней эпохи.

– Россияне! – цитирую я Резанова. – Обошед вселенную, видим мы себя, наконец, в водах японских. Любовь к отечеству, мужество, презрение опасностей – вот суть черты россиян, вот суть добродетели, всем россиянам свойственныя. Вам, опытные путеводцы, принадлежит благодарность наших соотчичей, вы уже стяжали ту славу, которой и самый завистливый свет никогда уж лишить вас не в силах…

Перед входом в бухту Нагасаки “Надежда” встретила япон­ские лодки, и рыбаки, почти испуганные, услышали, что с “Надежды” их окликнули по-японски. Рыбаки никак не ожидали увидеть своих земляков, возвращавшихся на родину после долгого жития в России. Между ними завязалась беседа, и японец Тодзие, уже достаточно поднаторевший в русском, переводил для Резанова:

– Мои япона сказал, что наша микадо давно и давно ждал русскэ, но зачем вы, русскэ, не приплыли к япона раньше?..

Оказывается, еще со времен Екатерины, когда Японию посетил лейтенант Лаксман, в Иеддо (будущем Токио) ждали русских четыре года подряд, а теперь ждать перестали… Выстрелом из сигнальной пушки Крузенштерн оповестил Нагасаки о своем появлении, и вскоре “Надежду” посетили местные чиновники, которым Розанов вручил записку на голландском языке, изъясняющую цели его прибытия. Вечером весь рейд Нагасаки осветился разноцветными фонарями – в окружении великого множества джонок двигалось большое судно, на котором прибыли городские власти и переводчики. Незваных гостей они приветствовали поклонами, держась за колени и вежливо приседая. Японцы с удовольствием обозрели весь фрегат, надолго задержавшись подле русских солдат-богатырей, коих генерал Кошелев дал Резанову для “представительства”. Крузенштерн сказал, что это солдаты с Камчатки:

– А если ехать с Камчатки по направлению к Петербургу, то рост наших людей становится все выше и выше…

Вместе с японцами прибыли и купцы голландской фактории в Нагасаки, которую возглавлял Генрих Дёфф: голландцы уже 200 лет торговали с японцами, будучи единственными европейцами, которым это было дозволено. Факторы находились в униженном положении, им даже не разрешали изучать японский язык, а голландский язык изучали сами японцы… Раздался могучий крик:

– Начальник Дёфф рад приветствовать великого господина!

При этом Дёфф мигом согнулся в дугу, не смея поднять глаз на Резанова, его помощник кинулся на колени и не вставал, а подчиненные им легли на палубу и более не поднимались. Указывая на членов фактории, японцы с удовольствием сообщили:

– Голландцы наши старые друзья, и вы сами видите, как покорны они нашим обычаям, чтобы выразить нам свое уважение… Согласны ли и вы, русские, следовать нашему этикету?

– Нет, – сразу же отвечал Резанов. – Мы, русские, слишком почитаем японскую нацию, потому я не желаю начинать великое дело безделицами. Если у вас издревле сложились такие отношения с голландцами, то мы приветствуем их, но у нас свои нравы, свои обычаи, кои тоже издревле сохраняются.

Затем японцы потребовали разоружить корабль, сдать запас пороха, все ядра и ружья, оставив только одну шпагу – ту самую, что висит на боку посланника.

– Нет, – отвечал Резанов. – “Надежда” судно военное, караул ружей не сдаст, а офицеры шпаг своих не сдадут…

Конечно, все офицеры и матросы, давно скучая по родным, желали порадовать их весточкой, для чего и приготовили письма, желая воспользоваться почтой голландской фактории, но японцы строго-настрого запретили голландцам принимать письма от русских. Сейчас их волновало иное – тревожил вопрос: где эти японцы, что приплыли в Японию на русском корабле?

– Мы их не прячем… вот же они! – сказал Резанов.

Но беседа чиновников с возвращенцами, для русских непонятная, очевидно, была мало радостной для тех, что побывали в России: они сильно плакали, что-то показывая властям, а Тодзие сказал послу, что на берег родной земли им сходить запрещено. Ближе к ночи возле борта “Надежды” долго качалась рыбацкая джонка, японцы о чем-то тихо переговаривались с рыбаками. После этого Тодзие, как писал Резанов, “пожелал прекратить страдания свои лишением жизни и, схватя бритву, заколачивал ее себе в горло, но к счастию, успели ее отнять и спасли его, ибо рана была несмертельна…”. Резанов спрашивал:

– Скажи, Тодзие, в чем причина твоего отчаяния?

Выяснилось ужасное: те японцы, которых еще в 1792 году доставил на родину Лаксман, до сих пор сидят в тюрьме как “изменники”, ибо японские законы запрещают японцам покидать пределы отечества.

Эта же участь ожидала и несчастных рыбаков, тайфуном вы­брошенных на русские берега. Тодзие просил:

– Мы плачем… Затем ли плыли на родину, чтобы закончить дни свои в тюрьме? Лучше отвезите нас обратно в Петербург.

Резанов как мог утешал японцев:

– Я привез такие богатые подарки вашему микадо, пусть он прочтет письмо нашего императора – и сердце его сразу растрогается, уверен, что он сменит гнев на милость…

На следующий день “Надежду” посетили городские чиновники, они указали Крузенштерну снять с мачт все паруса и реи, весь рангоут отвезти на берег под расписку, а своих единоверцев они обыскали, отобрав у них все вещи и деньги, после чего несчастных, горько рыдающих, отвезли в городскую тюрьму. Резанов в дела японские права вмешиваться не имел, надеясь, что вернет им свободу в Иеддо, куда собирался ехать для аудиенции перед престолом микадо. Но японцы о поездке в Иеддо помалкивали, говоря, что в Нагасаки уже спешит сам “великий сановник Ито”. Этот великий Ито так спешил, что 1804 год закончился, настал и 1805 год, а он все спешил и спешил…

Между тем Резанов начал прихварывать: день за днем в душной каюте, а прогулки по шканцам фрегата – этого было мало. Ради здоровья он просил японцев, чтобы позволили ему пожить в городе. Японцы решили отбуксировать “Надежду” на внутренний рейд, с которого открывалась панорама города, а для посла обещали отвести место для прогулок на берегу. Такое место они отыскали на рыбном базаре в Мегасаки, на узкой песчаной косе залива, украшенной одиноким и скрюченным от старости деревом. Здесь для посла соорудили обширную хижину для проживания, а для прогулок отвели площадь косы – не более ста шагов в длину и сорока шагов в Ширину. Жилище посла было обнесено высоким бамбуковым частоколом, возле ворот стояли японские караулы при офицерах, а вдоль изгороди все время блуждали полицейские, надзиравшие за послом, чтобы он… не убежал? Когда же Николая Петровича доставили в Мегасаки, то на всех воротах сразу щелкнули замки, а в щелях между стволами бамбука тут же появились зоркие глаза надсмотрщика… Да-а, не почетный гость он здесь и не посол великой державы, а скорее почетный пленник.

– Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, – говорил Резанов. – И не мне менять здешние порядки…

Время своего “заточения” он использовал с толком. Резанов, знавший четыре языка, взялся теперь за японский. Еще во время долгого плавания вокруг света Николай Петрович начал составлять русско-японский разговорник, в чем ему помогали “возвращенцы”, а теперь, во время своего заточения в Мегасаки, Резанов собрал уже более пяти тысяч слов. Наконец в Нагасаки прибыл “великий господин Ито”, на 23 марта 1805 года была назначена первая с ним аудиенция…

В последние дни марта 1805 года Резанов и его свита появились в городе. Вдоль улиц шпалерами выстроились войска, но зато нигде не было видно ни единого жителя. В этот день им запретили покидать жилища, даже окна указали занавесить плотными шторами и не подсматривать за русскими. Резанова пронесли в паланкине, он держал в руке грамоту императора, подле него шагала посольская свита. Дом для переговоров был переполнен чиновниками, а в аудиенц-зале двумя рядами сидели на корточках переводчики, одинаково склонившие головы… Ито и Резанов раскланялись, после чего Ито заговорил. Он говорил очень тихо и медленно, а головы переводчиков склонялись все ниже и ниже. Порою казалось, что им просто стыдно переводить для посла России речь своего “великого сановника”, приехавшего из Иеддо:

– Наш повелитель удивлен вашему появлению у берегов Японии… всем, кроме голландцев, запрещено посещать порты Японии… наш император в посольстве России не нуждается… торговать не желает… он просит вас покинуть нашу страну!

“Переводчики, – отписывал Резанов для Петербурга, – не ожидая такого отказа, сами остолбенели, и, наконец, едва перевели они мне, как я не мог удержать себя и сказал”:

– Удивлен вашей дерзости! Разве один государь не вправе писать другому? Не нам и решать – кто из них более велик… Уж не думают ли в Японии, что русских можно унижать, словно голландских факторов, кои же ради торговых прибылей готовы даже на полу лежать животами?

Переводчики пересказывали его речь, а Резанов улавливал на слух промахи в переводе, смягчавшем его выражения, и он сам иногда вставлял нужные слова, чтобы речь не теряла первоначальной резкости. Ито ответил Резанову, что переговоры лучше перенести на другой день… “С великим удовольствием, – сказал я и вон от них вышел. Хотели меня угощать чаем, табаком и конфетками, но я отказался, а переводчики, тяжко вздыхая, говорили – ах какие несчастливые будут последствия…”

На другой день Ито стал говорить более конкретно:

– Вот уже двести лет японцам запрещено выезжать в чужие страны и неяпонцам, кроме голландцев, запрещено даже плавать вблизи берегов Японии… Нам от торговли с вами нет выгод. Впрочем, благодарю за возвращение наших японцев, которых вы вернули в прежнее подданство…

Резанов тоже говорил по существу дела:

– Как быть? – спросил он. – Впредь, ежели ваши рыбаки потерпят бедствие возле берегов наших, то неужто лучше оставлять их в России, чтобы вы не сажали их в тюрьму, яко изменников? Наконец, – заострил он эту тему, – как поступите вы, ежели буря выкинет у ваших берегов наших мореходов.. Неужели тоже посадите в тюрьму, как и своих сажаете…

Ито подумал и сказал, что на этот вопрос последует ответ в письменном виде, но какой дать ответ – он не знает, а пошлет чиновников за ответом в Иеддо, где ответ и напишут.

– Передайте своему императору, что в его подарках микадо не нуждается и возвращает их обратно, ибо Япония не столь богата, чтобы ответить равноценными дарами. Японцы очень скромны в своих потребностях, а потому в предметах европейской роскоши они не нуждаются… Из уважения к нашим древним законам мы просим вас покинуть страну и более не навещать нас!

Впрочем, японские власти щедро снабдили “Надежду” провизией и брать за нее деньги отказались. Резанов хотел было подарками императора рассчитаться за все продукты, но японцы и подарков не пожелали. А между тем в Нагасаки уже съехались немало купцов, желавших торговать с русскими. Конечно, им было бы выгоднее торговать с близкой Россией, нежели с далекой Голландией, но власти Иеддо признавать этих выгод не пожелали. Великое множество простых японцев подплывали к русскому кораблю на лодках, вежливо выражая нашим матросам самые добрые чувства, они говорили, что русских в Японии очень любят, хотя и мало знают. Наконец, каюту Резанова буквально завалили легкими, как пух, связками нежных и белых вееров – чтобы он, посол, поставил на них свои автографы. (“Чтобы подписал я им свое имя и день прихода нашего в Нагасаки, и будут они те веера сохранять, как драгоценность…”)

6 апреля с грохотом были выбраны якоря, многие сотни джонок провожали “Надежду” – до самого открытого моря. А когда берега Японии совсем пропали за чертой горизонта, Крузенштерн предложил Резанову выпить и утешил посла словами:

– Все равно! Рано или поздно, а наша соседка Япония разложит свои товары и распахнет объятия для послов наших…

Скоро забелели над морем белые шапки гор острова Цусима, положение которого Крузенштерн определил на карте астрономически точно, а потом, блуждая в сахалинском заливе Анива, они видели ряды виселиц – это японцы, живущие вдали от мира, для всех непроницаемы и загадочны, вешали сахалинских айнов, которым некому было пожаловаться. Сильный ветер с Камчатки летел навстречу “Надежде”, и фрегат лавировал, чтобы двигаться даже против ветра – углами, зигзагами, но все равно вперед, только вперед, где Резанова ждали иные чудеса…

До сих пор я ничего не сказал о заслугах Николая Петровича Резанова. Кто же он такой? Один из учредителей Российско-Американской компании, почетный член Российской Академии наук, писатель, экономист, дипломат, лингвист, путешественник, поэт и начальник канцелярии поэта Гаврилы Державина… Разве этого мало, чтобы не забывать о человеке?

Но… забыли. Странно, что Резанова лучше помнят в Америке, о нем в США выходят книги, а у нас он словно “разбросан” по отдельным изданиям, где о нем зачастую если и поминают, то мельком, как бы между прочим. Стыдно сказать – до сих пор пылится в архивах так и не изданный громадный труд врача Генриха Лангсдорфа о кругосветном путешествии русских моряков, которое официально возглавляет опять-таки он, Николай Петрович Резанов. Совсем недавно Ван Дерс, адмирал флота США, сказал о нем то, что сегодня нам, читатель, может казаться забавным парадоксом: “Кто знает, если б не его случайная смерть, то, возможно, Калифорния была бы сейчас не американской, а – русской…” И вспомнились мне стихи Сумарокова:
За протоком окияна
Росска зрю американа
С азиятских берегов…
Увидев Росски корабли,
Америка, не ужасайся!

“Надежда” бросила якоря на рейде Петропавловска-на-Камчатке, а Резанову предстоял еще долгий путь – на Аляску и в Калифорнию. Опять что-то неладное стряслось у него в отношениях с Крузенштерном, и, кажется, именно тогда Крузенштерн винил Резанова в его неуступчивости японцам. Вряд ли ошибусь, если из мрака давности извлеку главный упрек Крузенштерна:

– Камергер, будучи зятем самого Шелехова, конечно, более озабочен выгодами Компании за океаном, нежели прямыми политическими интересами петербургского кабинета…

Так или не так, я сам не уверен в этом, но вот свидетельство забытого нами историка А. Сгибнева: “Резанов, во избежание новых интриг Крузенштерна, решился уже возвратиться в Петербург, даже не побывав в колониях” – Аляске и Калифорнии.

Но тут с моря пришел бриг “Мария”, принадлежавший Компании, и это изменило все его планы… Крузенштерну он повелел:

– Я покину вас на “Марии”, а вы следуйте до Кантона, после чего можете возвращаться в Кронштадт. Доброго пути!

Сгибнев писал, что “ни Крузенштерн, ни его офицеры ни разу не навестили больного посланника и даже при уходе его на “Марии” в Америку никто не пришел с ним проститься”. Никто не пожал ему руки, кроме лейтенанта Головачева.

“Мария” вышла в открытый океан, и в пути к берегам Америки корабелы поведали Резанову, что русская жизнь на Аляске течет своим чередом: построили дом библиотеки, алеуты и даже индейцы изучают в школах французский, географию и математику, а в Кадьяке растет редкий фрукт – картофель.

– Одно плохо: попались в капкан белые лисицы, предвещая несчастья. Так и случилось. Дикие из племени колошей стали скальпы снимать, а тут и голод в Ситхе – не приведи Господи…

С дипломатией было покончено – теперь Резанов выступал в роли инспектора Российско-Американской компании, владения которой раскинулись широко, и богатствам ее мешали пираты Карибского моря, стрелявшие с моря, завидовали Компании англичане и купцы Бостона, что были конкурентами русских, а король Гавайских островов звал русских в свой волшебный рай Океании, дарил плащи из перьев невиданных птиц, обещая завалить Аляску дешевыми кокосами и жирной свининой… Все было так!

Но Резанов застал Ситху в не лучшую пору: вновь прибывших встретили как “лишних едоков”, тогда как сами не знали, будут ли завтра сыты. Болели цингой, а “пиво” из еловых шишек не помогало… Странный был этот мир! Улицу освещали “кулибинские фонари” (прожекторы будущего), а из лесного мрака вылетали стрелы диких нуткасов, у которых лица были обсыпаны толченой слюдой; в карманах жителей звенело серебро испанских пиастров, пили только бразильский кофе, местные креолы-подростки мечтали учиться в кадетских корпусах Петербурга, китайские шелка на женщинах извивались хищными драконами, а жители жаловались:

– Одной лососиной да грибами сыт не будешь… Эвон, зубы у тетки Марьи снова шатаются, а ведь еще молода: всего-то в третий раз замуж выходит…

Резанову повезло: с моря вошел на рейд Ситаи бостонский купеческий корабль “Юнона”, а в трюмах его была провизия. Николай Петрович не пожалел рому, угощая шкипера:

– Покупаю. Весь корабль. Со всем добром, что в трюмах. Даже не глядя. Сколько бы все это ни стоило…

Зиму кое-как перебились. Резанов известил Петербург о своем пылком желании навестить Калифорнию ради выгод от торгов негоциации с нею, “пустясь с неопытными и цинготными людьми (эпипажа) в море на риск с тем, чтоб или спасти области (Аляски) или …погибнуть!”. В конце февраля 1806 года он велел лейтенанту Хвостову поднять паруса – пошли. Страшное было плавание: половина экипажа валялась в кубриках, страдая цингой-скорбутом, а другая половина едва справлялась с парусами. Плыли целый месяц с такими приключениями, о которых и рассказывать тошно. Наконец рано утром прямо по курсу забрезжила бухта Святого Франциска, где угадывался контур будущего Сан-Франциско.

Командовал “Юноной” молодой лейтенант Хвостов.

– Прибавьте парусов… вперед, – велел ему Резанов.

– Вон батареи, – показал Хвостов. – Разве не знаете, сколь подозрительны испанцы? Коли не остановимся при входе на рейд, вмиг с батарей этих расколют нас ядрами.

– Что за беда! – отвечал Резанов. – Просить у них позволения – откажут. Так лучше получим два-три ядра в борт, зато спасем экипаж от смерти скорбутной в море открытом…

С берега уже слышался барабанный бой – тревога.

– Испанский-то кому ведом, чтобы отбрехаться?

– Веди, лейтенант! Мне двух слов хватит…

Пошли – на прорыв. С береговых фортеций испанцы окликали их в медный рупор, спрашивая – кто такие, чей корабль?

– Россия, – отвечал им Резанов.

– Бросайте якоря, иначе расстреляем из пушек.

– Не понял, сеньор, – отвечал Резанов по-испански.

– Долой паруса… стойте, – призывали их с берега.

– Си, сеньор, си, – отвечал Резанов…

Под всеми парусами пронеслись мимо под
Наталья Ольхова

http://www.pseudology.org/Olkhova/Rezanov_NP.htm

Ты меня на рассвете разбудишь,
Проводить необутая выйдешь,
Ты меня никогда не забудешь,
Ты меня никогда не увидишь...

Когда я слышу слова замечательного романса, думаю, что и лично Андрея Вознесенского задела за живое незамысловатая история несбывшихся надежд. Государственных и личных. Вполне возможно, если бы Резанов доехал до царя, судьба российских поселений решилась бы по-другому, и не было бы нужды продавать Аляску Америке. Но русские люди тоже хотят кушать.

Везти из средней полосы России продукты на лошадях через всю Сибирь, грузить на парусники на Камчатке и доставлять их в русские поселения было очень накладно. Русскую Америку продали в 1867 году. А всего за 11 лет до этого (в 1857 году) скончалась первая сан-францисская монахиня, которая в миру звалась Косепсия де Аргуэлло, была когда-то обручена с действительным камергером двора Его Императорского Величества Николаем Резановым, но так и не стала его женой. Вспоминал ли он о ней перед смертью? Было ли в основе его предложении руки и сердца испанке большое чувство или голый расчет?

В поисках и борьбе

В 1987 году, оставив дома двухлетнюю дочь, я отправилась в Красноярский государственный архив в надежде обнаружить какие-нибудь свидетельства пребывания у нас Н.П. Резанова. Никакого специального фонда в архиве не было, и я наугад заказывала все новые и новые папки. Потом меня осенило посмотреть остатки архива известного библиофила, сибирского купца Геннадия Васильевича Юдина, который собрал в начале века огромную библиотеку, а потом продал ее Конгрессу США (там были и подлинники некоторых старинных документов).

Юдин после продажи библиотеки не мог победить свою страсть к собиранию книг и продолжал закупать наиболее ценные экземпляры. К Великой Октябрьской революции у него уже собралась новая приличная библиотека. После революции из драгоценных страниц крутили кулечки для семечек на базаре (Юдин этого не увидел, он умер в 1916 году). Но то ли семечек было мало, то ли нашелся среди комиссаров кто-то умный, но остатки остатков библиотеки отправили в Москву. Очень немногие книги и документы сохранились в Красноярском архиве и библиотеке им. Ленина.

Так вот, попросив каталог фонда Юдина, я отметила там документы начала девятнадцатого века. Практически все они оказались переснятыми на микропленку, и не было ни одного, относящегося непосредственно к Резанову. Безо всякой надежды на успех, я просматривала их через специальный аппарат. Русский язык за 180 лет претерпел сильные изменения и часть слов, написанных, естественно, от руки, я просто не могла разобрать.

Но на третий день увидела в каком-то "письме брату" несколько строчек, от которых просто дух перехватило: "Из калифорнийского донесения моего не сочти, мой друг, меня ветреницей. Любовь моя у вас в Невском под куском мрамора, а здесь следствие энтузиазма и новая жертва Отечеству. Контепсия мила, как ангел, прекрасна, добра сердцем, любит меня; я люблю ее, и плачу о том, что нет ей места в сердце моем: здесь я, друг мой, как грешник на духу, каюсь, но ты, как пастырь мой, сохрани тайну..."

Отмотав пленку назад я прочитала дату: "От генваря 24 дня 1807. Получено с курьером 6-гого марта 1807 года." Если учесть, что Николай Петрович умер 1 марта 1807 года, то мое неискушенное в исторических изысканиях сердце подсказывало, что это - последнее письмо камергера. Дилетантам и правда иногда везет.

Работала со старым письмом я весьма своеобразно - перерисовывала его на бумагу и старалась понять смысл слов. Дня за два я расшифровала почти все послание и помчалась в газету "Красноярский комсомолец", где работал писатель-фантаст Олег Корабельников. Благодаря ему последнее письмо Резанова было опубликовано. Может, мой энтузиазм, может, стечение обстоятельство способствовало тому, что газета начала сбор средств на восстановление памятника командору. Эдуард Русаков (тоже писатель) написал письмо Андрею Вознесенскому.

Мэтр, написавший поэму и текст рок-оперы "Юнона" и "Авось" на пожертвование не расщедрился, но прислал письмо с одобрением этого начинания. Студенты собирали деньги на спектаклях театра оперы и балета, где был поставлен балет под фонограмму рок-оперы о Резанове. Денег было немного, но надежда не угасала. Мы были тогда еще слишком наивными в вопросах финансов и не представляли, сколько стоит один проект памятника. Архитектор Арэг Саркисович Демирханов предложил восстановить разрушенный в тридцатые годы мавзолей и соорудить над ним арку. В общем-то, никто не был против.

Вся общественность с оптимизмом смотрела в будущее, но денег ни у кого не было. В стране продолжалась перестройка, политиков больше волновали переименования городов и снос памятников, чем возведение новых. Тогда на Стрелке (где был похоронен Резанов) стоял бюст дважды Героя К.У. Черненко. После долгих дискуссий его перенесли, не помню куда, кажется, в город Шарыпово, который тогда назывался Черненко.

На волне этой самой перестройки в году эдак 1989-м прикрыли райкомы комсомола. А средства на памятник собирали как раз на счет Центрального райкома и больше мы их, естественно, не увидели. Начинать собирать деньги заново, не было никаких сил. А.С. Демирханов затаил обиду почему-то на меня, хотя в ту пору я была простой домохозяйкой, которая находилась в отпуске по уходу за ребенком.

Больше общественными проектами по восстановлению памятника я не занималась. Хотя жар газетных публикаций не прошел даром - архитектор В. Ульянов, разыскав старинные карты и, сопоставив их с сохранившимися фотографиями Воскресенского собора и могилы Резанова, вычислил место захоронения, а потом вместе с коллегами привез туда большой камень с мемориальной табличкой.

Кстати, по расчетам В. Ульянова студенты не могли раскопать в конце пятидесятых годов могилу Резанова по той простой причине, что ее гораздо раньше уничтожил бульдозер, прокладывавший траншеи для канализации. По злой иронии судьбы на месте памятника оказался канализационный люк.

Но прежде чем снова приступить к пересказу злоключений с восстановлением памятника, давайте перечитаем найденное последнее письмо.

Последнее письмо Николая Резанова

"От генваря 24 дня 1807.
Получено с курьером 6-го марта 1807 года

Наконец я в Иркутске! Лишь увидел город сей, то и залился слезами. Милый, бесценный друг мой живет в сердце моем одинаково! Я день, взявшись за перо, лью слезы. Сегодня день свадьбы моей, живо смотрю я на картину прежнего счастья моего, смотрю на все и плачу. Ты прольешь тоже слезу здесь, что делать, друг мой, пролей ее, отдай приятную эту дань ей; она тебя любила искренне, ты ее тоже.

Я увижу ее прежде тебя, скажу ей. Силы мои меня оставляют. Я день ото дня хуже и слабее. Не знаю, могу ли дотащиться до вас. Разочтусь с собою со временем, и буде нет, но не могу умирать на дороге, и возьму лучше здесь место, в Знаменском, близ отца ее. Письмо матушки и детей, сегодня же с курьером полученное, растравило все раны мои, они ждут меня к новому году, но не знают, что может быть, и век не увижусь.

Матушка описывает, что граф Н.П. (министр коммерции Николай Петрович Румянцев) столько к ней милостив, что посылает наведываться о сиротах моих; у меня текут опять слезы, и благодарность извлекла их. Матушка пеняет, что я причиною, что граф на меня в неудовольствии, но что обещает столько же быть ко мне благосклонным, как прежде, и что всякого мне добра желает.

Сожалею, что старушка огорчается, жалею, что граф не снизошел моей слабости. Но я не виню графа, потому что нет ему пользы вредить мне, впрочем, слава богу, все кончилось. Все получили награды, и один только я ничего не желаю потому, что не о том мыслю и ничего не удобен чувствовать. Видно, полно писать, я некстати слезлив сегодня.

Генваря 26 дня.

Не мог я онагдысь кончить письма моего, моральные страдания мои растравили еще более мою физику, все эти дни я приметно слабеть начал. Между тем у меня беспрестанно люди, а на них и смерть красна. Генерал-губернатор всякий день у меня бывает, иногда раза по два, и вечера проводит. Дружба сего честного человека и доброго услаждает меня.

Не знаю, будет ли у вас принят план мой, я не щадил для него жизни. Горжусь им столько, что ничего, кроме признательности потомства, не желаю. Патриотизм заставил меня изнурить все силы мои; я плавал по морям, как утка; страдал от холода, голода, в то же время от обиды и еще вдвое от сердечных ран моих. Славный урок! Он меня, как кремень, ко всему обил, я сделался равнодушен; и хотя жил с дикими, но признаюсь, что не погасло мое самолюбие. Я увидел, что одна счастливая жизнь моя ведет уже целые народы к счастью их, что могу на них разливать себя.

Испытал, что одна строка, мною подписанная, облегчает судьбы их и доставляет мне такое удовольствие, какого никогда я себе вообразить не мог. А все это вообще говорит мне, что и я в мире не безделка, и нечувствительно возродило во мне гордость духа. Но гордость ту, чтоб в самом себе находить награды, а не от Монарха получать их.

Приехав в Якутск, видел я благодарность сотчичей моих, весь город за рекою встретил меня, и наперерыв угощали. Здесь, в Иркутске, еще более видел ласки их, меня задавили поздравлениями. Я из благодарности, хотя без удовольствия, но таскался всюду, и из той же благодарности дал я и городу в доме училища на 300 человек обед, бал и ужин, который мне 2 т. руб. стоил.

Из Томска получил нарочного, что город приготовил мне дом со всею прислугою, здесь также наперерыв иметь старались меня, и г-н Ситников, уступя мне прекрасный дом свой, барски меблированный, дает мне стол, экипаж и ни до малейшей не допускает издержки. Остается мне пожелать только того, чтобы мой труд Монарху угоден был, верь, что мне собственно ничего не нужно. Не огорчайся, мой друг, что описывая в настоящем виде компанию, не пощадил я ни мало дурного производство ее, ты нисколько не виновен в том, но мне слишком дорого стоит труд мой, чтобы я в чем-либо закрыл истину.

Как добрый купец вникал я в торговлю вашу, я не думал быть им, но государю было угодно меня в купцы пожаловать, и я все силы употребил, чтоб в полном виде достичь звания сего. Много желал бы писать к тебе, но истинно сил нет. Еще 23 приготовил бумаги, но по сей день эстафета не отправлена. А затем и к родным не пишу. Пусть письмо это общим будет.

Прости, любезный друг Михайло Матвеевич, до свидания, верь, что искренне любит тебя преданный тебе брат твой Н.Р.

P.S. Из калифорнийского донесения моего не сочти, мой друг, меня ветренницей. Любовь моя у вас в Невском под куском мрамора, а здесь следствие энтузиазма и новая жертва Отечеству. Контепсия мила, как ангел, прекрасна, добра сердцем, любит меня; я люблю ее, и плачу о том, что нет ей места в сердце моем, здесь я, друг мой, как грешник на духу, каюсь, но ты, как пастырь мой, СОХРАНИ тайну.

Письмо это было адресовано свояку Резанова (не знаю, как называется муж сестры жены), одному из директоров Российско-Американской компании Михаилу Матвеевичу Булдакову.

Итак, незадолго до кончины Николай Петрович проливает слезы о жене своей, Анне Григорьевне, урожденной Шелиховой, которая скончалась в 1802 году после родов. У них остались двое детей - сын Петр и дочь Ольга. Мне не удалось побывать на кладбище Невской лавры, где была похоронена Анна Резанова.

Но Анна Сурник, преподаватель русского языка нашего Государственного университета не только разыскала захоронение, но и попыталась проследить судьбу детей. О Петре Резанове мы узнали только, что он поступил в пажеский корпус. Дочь Ольга вышла замуж за генерала Кокошкина и в возрасте 26 лет (в 1828 году) умерла от родов. Так же, как и родившая ее мать.

То, что Николай Петрович вспоминает перед своей кончиной покойную жену, конечно же, не отрицает его чувств к испанской девочке Кончитте, которой не было пятнадцати лет. Впрочем, Анне Григорьевне на момент венчания тоже не было пятнадцати. Девушки выходили замуж в те времена очень рано.

Он не был графом

Находясь под впечатлением от последнего письма, я поспешила в Иркутск, в надежде, что и там мне улыбнется удача. Но, оказалось, что Иркутский архив горел и все метрические книги с записями о рождении, венчании и смерти погибли. В библиотеке тоже не оказалось ничего интересного. Безо всякой надежды я набрала телефонный номер иркутского краеведа Юрия Степановича Душкина (его мне дал кто-то в Красноярске).

Договорились, что Юрий Степанович подойдет ко мне в гостиницу и я встречу его в фойе. Буквально через двадцать минут в дверь номера постучали и, распахнув дверь, я увидела вполне бравого мужчину лет пятидесяти с небольшим. На мой вопрос, как ему удалось пройти сквозь коридорных, Юрий Степанович показал мне удостоверение КГБ. Оказалось, что иркутский краевед - отставной полковник.

В ту нашу с ним встречу, Юрий не мог сказать мне ничего вразумительного о пребывании в Иркутске камергера. Но через семь лет после встречи (!) я получила от него пакет с отчетом о расследовании (что значит профессионал!). Прежде чем вы познакомитесь с этими материалами, хочу заметить, что они уникальны тем, что впервые рассказывают о деде и отце Николая Петровича - бедных дворянах, служивых людях. Оказывается, Резанов был связан с Сибирью не только фактами своей смерти в Красноярске и женитьбе в Иркутске.

Резановы в Иркутске

Многие годы с Иркутском были связаны судьба деда и отца Николая Петровича Резанова. Его дед, Гавриил Резанов, был в городе Иркутске с мая 1745 по февраль 1746 года, о чем иркутский летописец записал: "1745 год. В мае же месяце, по указу генерала Черицова, прибыл в Иркутск, для окончании ревизии из Томска подполковник Гаврило Резанов и при нем поручик Иван Ергольский, и по прибытии вступили в ревизию". "1746 год.

В феврале выехал из Иркутска в Тобольск полковник Гаврило Резанов... Он отец бывшего в Иркутске совестным судьей Петра Гавриловича Резанова ". Иркутский летописец о Петре Гавриловиче Резанове сообщал, что из-за возникшего дела об утрате денег подчиненным, он был взят под следствие без права выезда из города Иркутска.

Из выявленных документов, хранящихся в Государственном архиве Иркутской области, мы узнали следующие факты из его жизни. В городе Иркутске стеклоделательным заводом владел московский купец Иван Григорьевич Савельев, у которого "служил при разных должностях" устюжский крестьянин Ширяев, который был "неудовольствован платою 292 руб. 33 коп. с четвертью".

23 января 1785 года Ширяев подал прошение о возврате денег в Иркутский городской магистрат, а он переадресовал прошение для разбора в совестной суд, куда указанною сумму внес сын заводчика поручик Иван Иванович Савельев. Вскоре выяснилось, что в суде денег в наличии не оказалось. Чиновник иркутской уголовной палаты дворянский заседатель надворный советник Веденяпин объяснил причину потери денег присвоением их коллежским советником П.Г. Резановым и потребовал рассмотреть это дело в суде.

Судья П.Г. Резанов пытался возвратить деньги И.И. Савельеву, но его в городе Иркутске не оказалось, а доверить бывшему дворовому заводчика приказчику Семену Хохлову он не мог по причине его нетрезвого образа жизни. В октябре 1737 года он переслал деньги с нарочным И.И. Савелеьву в Красноярский уезд. Несмотря на это, чиновники иркутской уголовной палаты советники Веденяпин, Мальцев и другие вызывали П.Г. Резанова в совестной суд для дачи объяснения. Опуская подробности тяжбы, скажем только, что дело счастливо разрешилось, Петр Гаврилович Резанов был признан невиновным.

Началось дело в 1767 году, когда его сыну Николая было всего три года, а отец имел в то время чин коллежского советника. Постановление об оправдании было вынесено Сенатом в 1793 году. В это время Николай Резанов уже служил офицером по особым поручениям у Екатерины Второй.

Из метрических книг Градо-Иркутской Прокопьевской церкви и других дел выявлено, что коллежский советник Петр Гаврилович Резанов (1735-после 1794) прожил в городе Иркутске более десяти лет в собственном доме под номером 205, бывшем в первой части города в приходе Прокопьевской церкви.

В 1786 году в его семье жили дворовые люди девица Анна 18 лет и Никита Стефанов Волков 28 лет, а в 1789 году у полковника П.Г. Резанова были на содержании девка Анна Ивановна дочь Петухова, девица Ульяна Полуектова, Степан Степанов сын Буташов, исполнявшие домашние и дворовые работы.

После получения оправдательного документа из Правительствующего Сената коллежский советник П.Г. Резанов продал свой собственный дом, состоящий из трех покоев с тремя печами, отставному майору Илье Ивановичу Постникову. В 1794 году, когда Николай Резанов прибыл с Духовной миссией в Иркутск, он встретился со своим отцом (хотя документов по этому поводу нет).

Прибыв в Иркутск, Н.П. Резанов вручил именные депеши иркутскому генерал-губернатору И.А. Пилю. В благодарность за доставленные долгожданные правительственные депеши, Рыльский именитый гражданин Григорий Иванович Шелихов пригласил Н.П. Резанова в свой дом, познакомил с женой и детьми. Гость обратил внимание на старшую дочь купца Анну.

О рождении Анны в метрической книге за 1780 год значится: "22 февраля города Рыльска купца Григория Шелихова родилась дочь Анна, у которой восприемниками были отцом города Тотмы купец Петр Холодилов, матерью города Яренска купца Ивана Голенищева жена ево Катерина Алексеева".

Венчание Николая Петровича Резанова с Анной Григорьевной Шелиховой произошло 24 января 1795 года. Вскоре семья Резановых выехала на жительство в Петербург, где они получили печальную весть - 20 июля 1795 года умер Г.И. Шелихов.

В ноябре 1795 года подполковника Н.П. Резанова определили на службу в Смоленский драгунский полк к графу П.А. Зубову, бывшему покровителю Г.И. Шелихова. Учитывая юный возраст супруги, малограмотность тещи, малолетство ее детей, Н.П. Резанов оказал незаменимую услугу по сохранению семьи, торгово-промысловых компаний, капиталов бывшего своего знаменитого тестя.

Вот такое интересное расследование биографии Резанова провел иркутский пенсионер Юрий Степанович Душкин. Казалось бы, мы все теперь знаем о жизни Николая Петровича. Ан нет. Оказывается, он мог бы остаться живым, если бы...

Если бы не поссорился в Америке со своим личным врачом Лангсдорфом. Через пятьдесят лет после путешествия дотошный немец написал свою версию первого путешествия россиян и жизни русских поселений. Но об этом - в следующий раз."
Имя Николая Петровича Резанова - дипломата и государственного деятеля России конца ХVIII - начала ХIХ вв., можно без преувеличения сказать, знакомо почти каждому красноярцу. Жизнь и судьба этого человека волновала и продолжает волновать историков, политиков, поэтов. О нем написаны исследования, художественные произведения, известны эпизоды из служебной деятельности и личной жизни Н.П. Резанова, и тем не менее, историки и краеведы открывают новые страницы об этом человеке, чей прах находится на красноярской земле.
Особенно, на протяжении последнего десятилетия о нем пишут в газетах и рассказывают по телевидению, ибо здесь он скончался, на красноярской земле находится его прах, до сих пор не угасают дискуссии о его роли в освоении Русской Америки, его значении для русской истории, о любви Командора, русского дипломата, действительного камергера Н.П. Резанова и дочери коменданта крепости Сан-Франциско "ишпанской красавицы" Консепсии де Аргуэльо.
В энциклопедии "Британика" о нем имеются такие строки: "Резанов - первый русский, обогнувший весь земной шар... Красавец с волевыми чертами лица, умный, высоко интеллигентный, светский, очаровательный, мужественный, смелый - Резанов представлял собой идеальный тип русского аристократа духа и тела - творителя России. Ни один русский государственный деятель не приобрел за границей, несмотря на вековую неприязнь к России, такой трогательной симпатии, как Резанов ".
Он родился и воспитывался в обедневшей дворянской семье в Санкт-Петербурге, познал праздность аристократических салонов и особенности светского этикета, благодаря чему он изучал иностранные языки и аристократические манеры. Это не мешало ему уже в 12-летнем возрасте, как это и положено дворянину, приступить к тяжелой военной службе в артиллерийском подразделении, а затем он был направлен в престижный лейб-гвардии Измайловский полк. Однако, по всей видимости, военная служба не очень увлекла Н.П. Резанова: парады, кортежи, сопровождения высокопоставленных лиц, поэтому вскоре он оставил Измайловский полк и перешел на службу в Псковскую палату гражданского суда. Затем был переведен в Санкт-Петербургскую Казенную палату. Ему довелось также работать при Г.Р. Державине, который состоял секретарем для доклада по сенатским мемориям при Екатерине II: здесь он получил должность правителя канцелярии, затем Н.П. Резанов был определен секретарем в Сенат, где вскоре - месяц спустя назначен обер-секретарем Сената, что соответствовало...? (автор уточнит позднее)
Здесь он подготовил "Устав о цехах" и учредил раскладку подземельного сбора в Москве и Петербурге, за что был награжден орденом Анны II степени и пенсионом в 2000 руб. в год.
Считается, что в 1794 г. Н.П. Резанов по поручению фаворита Екатерины II П. Зубова был направлен в Иркутск вместе с духовной миссией архимандрита Иосифа, где познакомился с основателем первых русских поселений на Аляске - Г.И. Шелиховым. Более того, женился на его дочери Анне, интересовался становлением и развитием российско-американской компании. Стараниями Н.П. Резанова это торгово-промышленное предприятие было преобразовано в 1799 г. под покровительством Его Императорского Величества, а Н.П. Резанов становится представителем компании в Санкт-Петеребурге.
В семье Резановых появились дети - сын Петр и дочь Ольга, однако вскоре после рождения дочери жена Анна Григорьевна умерла. И в эту тяжелую пору Император Александр I предлагает ему принять участие в готовящемся первом кругосветном плавании и, как пишет Н.П. Резанов И.И. Дмитриеву "...государь вошел милостиво в положение мое, сперва советовал мне рассеяться_?, наконец предложил мне путешествие и объявил мне волю свою, чтобы я принял на себя посольство в Японии".
Компания поручила ему также быть "полным хозяйским лицом не только во время вояжа, но и в Америке". Н.П. Резанов предоставлялся в полное "распоряжение управления во время вояжа (т.е. кругосветного путешествия судами и экипажем и управлением оного..."
Однако командир корабля "Надежда" И.Ф. Крузенштерн, ранее назначенный руководителем кругосветного плавания, не желал допустить присутствия чиновника хоть и высокого ранга на корабле, тем более какого-либо вмешательства в режим плавания или экипажа. И действительно, на судне возникла конфликтная ситуация, вот почему по прибытии в Петропавловск Н.П. Резанов отправил нарочным письмо к ближайшему представителю административной власти на Камчатке генерал-майору Кошелеву, бывшему в то время комендантом в г. Нижне-Камчатске, который примирил начальника экспедиции Н.П. Резанова и командиров экипажей "Надежда" И.Ф. Крузенштерна и "Нева" Ю.Ф. Лисянского.
Примирение состоялось и 26 сентября 1804 г. русские корабли отправились в Нагасаки. Однако договор о торговле с Японией заключить не удалось, и шестимесячная миссия посольства окончилась неудачей.
Тем временем Н.П. Резанову необходимо было посетить русские колонии на Аляске и он отправился из Петропавловской гавани на бриге компании "Мария" в Ситку. В русской Америке он увидел бедственное положение русских поселенцев и постарался чем-то его облегчить.
С этой целью он на корабле "Юнона" организует экспедицию в испанскую Калифорнию, где были закуплены необходимые продукты, и появились перспективы укрепления торговых связей.
Более того, именно здесь произошла встреча Н.П. Резанова с юной красавицей Консепсией, дочерью коменданта крепости. Между ними вспыхнула любовь, которой суждено стать легендой.
Н.П. Резанов, кроме того, выполнял не только дипломатическую, но и просветительскую миссию в Русской Америке. На судах экспедиции находилось целое собрание книг, разнообразных произведений искусства, предназначенных для просвещения коренных народов северо-западного берега Америки.
Как указано в "Русском биографическом словаре", Н.П. Резанов во время путешествия подготовил "Руководство" к его познанию, содержащее азбуку и первоначальные грамматические правила, а также "Словарь японского языка".
Обе сии книги 1805 г. прислал он из Камчатки к президенту Петербургской Академии наук (они остались неизданными), которая избрала Резанова своим почетным членом".
Во время кругосветного путешествия он вел журнал, "подневные записки", так или иначе отразившие каждый день плавания. Журнал состоит из двух частей, где Н.П. Резанов описывает посещение ряда европейских государств, в т.ч. Испании, Швеции, Англии, а также описание одного из этапов кругосветного плавания от Камчатки до Японии и обратно. По замыслу Н.П. Резанова эти документы должны были стать "отчетом в исполнении возложенного на него императором Александром II поручения". Дневник Н.П. Резанова охватывает период с 1803 по 1805 г. включительно.
После посещения Аляски (Н.П. Резанов покинул Ситку 27 июля 1806 г.) в сентябре этого же года он благополучно добрался до Охотска, а оттуда отправился "по много трудному весьма пути верховою ездою". В пути его "застигли морозы и снега", он жестоко изнурял себя и простудился. С трудом Н.П. Резанова довезли до Якутска, где и лечили его дней десять доктора, а потом и до Иркутска доехал в слабом здоровье, а оттоль уже следуя прямо в Петербург". 26 февраля 1807 г. действительный камергер Резанов сделал остановку в Красноярске.
Н.П. Резанов скончался в Красноярске 1 марта 1807 г., о чем в метрической книге Воскресенского собора сделана запись: "Исповедан и приобщен. Погребен при соборной церкви". На его могиле был установлен крест, а в 1831 г. там был сооружен памятник, воздвигнут "иждивением Российско-Американской компании в ознаменование незабвенных заслуг...".
Судьба памятника, как и могилы Командора, печальна. В 1936 г. в Воскресенском соборе разместился аэроклуб. С высоты колокольни спортсмены прыгали с парашютом прямо на могилах именитых граждан города, которые впоследствии снесли, как и памятник Н.П. Резанову.
На том месте, где стоял дом Родюкова, в котором скончался Н.П. Резанов, построена гостиница, а на месте Воскресенского собора возведено здание Концертного зала.
И тем не менее, до сих пор сознание красноярцев не находит успокоения, что снесен великолепный памятник видному государственому деятелю Н.П. Резанову, нарушено место его погребения. Еще в 1990 г. красноярский архитектор Э.М. Панов собрал все имевшиеся в наличии старинные и новейшие планы застройки города, карты, фотографии и определил место захоронения Командора Н.П. Резанова, где ныне установлен памятный знак.
Предполагается, что к 375-летию г. Красноярска на берегу Енисея в районе Культурно-исторического и музейного центра будет сооружен мемориал в честь государственного деятеля, действительного камергера, руководителя первой русской кругосветной экспедиции, который еще в начале ХIХ века видел огромные перспективы для России на Дальнем Востоке, в Северной Америке и во всем Тихоокеанском регионе.
Нельзя не согласиться с мнением академика Н.Н. Болховитинова, который назвал Н.П. Резанова "настоящим строителем Империи", одним из последних, наряду с Главным Правителем Русской Америки А.А. Барановым, кто пытался осуществить свою программу в этом регионе.

Прядко Иван Андреевич, профессор Красноярского государственного университета
http://www.kraslib.ru/rezindex.html
(последнее письмо Резанова, адресовано его свояку
Михайло Матвеевичу Булдакову)

От генваря 24 дня 1807.
Получено с курьером 6-го апреля 1807 года.

Наконец я в Иркутске! Лишь увидел город сей, то и залился слезами. Милый, бесценный друг мой живет в сердце моем одинаково! Я день, взявшись за перо, лью слезы. Сегодня день свадьбы моей, живо смотрю я на картину прежнего счастья моего, смотрю на все и горько плачу. Ты прольешь также слезу здесь, что делать, друг мой, пролей ее, отдай приятную эту дань ей; она тебя любила искренне, ты ее также. Я увижу ее прежде тебя, скажу ей. Силы мои меня оставляют. Я день ото дня хуже и слабее. Не знаю, могу ли дотащиться до вас. Разочтусь с собою и со временем, и буде нет, но не могу умирать на дороге и возьму лучше здесь место, в Знаменском, близ отца ее. Письмо матушки и детей[1], сегодня же с курьером полученное, растравило все раны мои, они ждут меня к новому году, но не знают, что, может быть, и век не увижусь.

Матушка описывает, что граф Н. П.[2] столько к ней милостив, что присылает наведываться о сиротах моих; у меня текут опять слезы, и благодарность извлекла их. Матушка пеняет, что я причиною, что граф на меня в неудовольствии, но что обещает столько же быть ко мне благосклонным, как и прежде, и что всякого мне добра желает. Сожалею, что старушка огорчается, жалею, что и граф не снизошел моей слабости. Я был огорчен до крайности, писал горячо, но умру с тем, что пишу правду, когда между тем потерпел так, что ранее в гроб иду и так думаю, что надобно бы видеть разницу между доброю и дурною нравственностью. Но я не виню графа, потому что нет ему пользы вредить мне, впрочем, теперь, слава Богу, все кончилось. Все получили награды, и один только я ничего не желаю потому, что не о том мыслю и ничего не удобен чувствовать. Видно полно писать, я некстати слезлив сегодня.

Р. S. Поклонись, мой друг, Евстрату Ивановичу[3], Ивану Петровичу[4] и Ивану Осиповичу Зеленскому[5]. Много, много благодарен им, что помнят меня. Бесценным Дружининым и Савостьяновым скажи, что я и в Якутске часто был у них.

Генваря 26 дня.

Не мог я оногдысь[6] кончить письма моего, моральные страдания мои растравили еще более мою физику, все эти дни я приметно слабеть начал. Между тем у меня беспрестанно люди, а на них и смерть красна. Генерал-губернатор[7] всякий день у меня бывает, иногда раза по два, и вечера проводит. Дружба сего честного человека и доброго услаждает меня. Он благодарит тебя за доставленную о характерах здешних жителей записку. Говорит, что он ничего не нашел справедливее, и мне приятно слышать твое беспристрастие. Я говорил с ним о компании, о пользах ее, о невозможности Сибири существовать без нее в благоденственном виде. Иван Борисович со мною согласен, воспламенился обширными моими планами, обещает всю помощь и искренне признался мне, что хотя граф Н. П. как истинный патриот поручил ему компании покровительствовать, но что в то же время столь же близкие к престолу люди совсем противные внушения ему сделали, так что, чему верить, не знал он, но что нынешнее со мною свидание рассекло для него этот гордиев узел. Не знаю, как у вас будет принят план мой, я не щадил для него жизни. Горжусь им столько, что ничего, кроме признательности потомства, не желаю. Патриотизм заставил меня изнурить все силы мои; я плавал по морям, как утка; страдал от голода, холода, в то же время от обиды и еще вдвое от сердечных ран моих. Славный урок! Он меня, как кремень, ко всему обил, я сделался равнодушен; и хотя жил с дикими, но признаюсь, что не погасло мое самолюбие. Я увидел достоинство человека и несравненно чувствую себя горделивее, нежели прежде был я. Я увидел, что одна счастливая мысль моя ведет уже целые народы к счастью их, что могу на них различать себя. Испытал, что одна строка, мною подписанная, облегчает судьбы их и доставляет мне такое удовольствие, какого никогда я себе воображать не мог. А все это вообще, говорит мне, что и я в мире не безделка, и нечувствительно возродило во мне гордость духа. Но гордость ту, чтоб в самом себе находить на грады, а не от Монарха получать их, да и не за что, когда один милостивый выбор его доставил мне такое счастье, которого никогда ни я, ни дети мои заслужить не в силах. Приехав в Якутск, видел я благодарность соотчичей моих, весь город за рекою встретил меня, и наперерыв угощали. Здесь, в Иркутске, еще более видел ласки их, меня задавили поздравлениями. Начиная с генерал-губернатора и военного генерала здешней инспекции, все наперерыв, как чиновники, так и граждане давали всякий день праздники, обеды, балы, ужины. Я из благодарности, хотя без удовольствия, но таскался всюду, и из той же благодарности дал и я всему городу в доме училища на 300 человек обед, бал и ужин, который мне 2 т. руб. стоил. Из Томска получил нарочного, что город приготовил мне дом со всею прислугою, здесь также наперерыв иметь старались меня, и г-н Ситников, уступя мне прекрасный дом свой, барски меблированный, дает мне стол, экипаж и ни до малейшей не допускает издержки. Признаюсь, что искренний и невынужденный прием сей для меня всех почестей лестнее. Остается мне пожелать только того, чтоб труд мой Монарху угоден был, верь, что мне собственно ничего не нужно. Не огорчайся, мой друг, что описывая в настоящем виде компанию, не пощадил я ни мало дурного производства ее, ты нисколько не виновен в том, но мне слишком дорого стоит труд мой, чтобы я в чем-либо закрыл истину. Как добрый купец, вникал я в торговлю вашу, я не думал быть им, но государю угодно меня в купцы пожаловать, и я все силы употребил, чтоб в полном виде достичь звания сего. А видя успех, я горжусь им. Много желал бы писать к тебе, но истинно сил нет. Еще 23 приготовил бумаги, но по сей день эстафета не отправлена. А затем и к родным не пишу. Пусть письмо это общим будет. Поклонись от меня всем нашим друзьям и приятелям, вспоминавшим меня, благодетелям моим, Александру Андреевичу[8] и Гавриле Романовичу[9]. Скажи, любезный друг, всеусерднейшее мое почтение, в свое время увидят они благодарность мою там, где не закрыты чувства каждого. Я забыл тебя поздравить с орденом. Как мне жаль, что не могу я своих отдать тебе, они мне в тягость. Прости, любезный друг Михайло Матвеевич, до свидания, верь, что искренне любит тебя преданный тебе брат твой Н. Р.

P.S. Милую сестрицу с детьми бессчетно целую[10], за своих много, много благодарю вас.

Из калифорнского донесения моего не сочти, мой друг, меня ветреницей. Любовь моя у вас в Невском под куском мрамора, а здесь следствие ентузиазма[11] и новая жертва Отечеству. Контенсия[12] мила, как ангел, прекрасна, добра сердцем, любит меня; я люблю ее, и плачу о том, что нет ей места в сердце моем, здесь я, друг мой, как грешник на духу, каюсь, но ты, как пастырь мой, сохрани тайну.

Писем я не только от Гаврилы Романовича, но и ни от кого во всю бытность мою не получил ни строчки. Не менее того, чувствительно благодарю всех, кто меня вспомнили, я беспрестанно катался по морям, и так мудрено было и письмам найти меня.

[1] Наталья Алексеевна Шелихова, теща Резанова
[2] Н.П. – здесь и далее имеется в виду граф Николай Петрович Румянцев
[3] скорее всего - Е. П. Деларов, сотрудник Г. И. Шелихова, первый правитель его поселений в Америке.
[4] скорее всего – И.П. Шелихов, родственник Г.И. Шелихова, один из директоров Российско-американской компании
[5] И. О. Зеленский – правитель канцелярии Главного правления РАК
[6] на днях — см. словарь В. И. Даля
[7] Здесь и далее – И.Б. Пестель, генерал-губернатор Сибири в 1806-1819 годах
[8] А.А. Баранов
[9] Г.Р. Державин
[10] Авдотья Григорьевна Булдакова (Шелихова), сестра жены Н.П. Резанова, на ее попечении находились дети Николая Петровича – сын Петр и дочь Ольга
[11] Так у Резанова
[12] Так у Резанова

http://america-xix.org.ru/library/rezanov-letters/19.html
Одна «НАДЕЖДА» на двоих
Минувшим летом исполнилось 200 лет с момента начала первого русского кругосветного плавания. История этой экспедиции изобилует «белыми пятнами», неоднозначными событиями и интригующими происшествиями. Поэтому каждая новая находка документов, имеющих к ней отношение, вызывает огромный интерес как у специалистов, так и у любителей отечественной истории. Во время этого исторического плавания разгорелся серьезный конфликт между капитан-лейтенантом Иваном Федоровичем Крузенштерном, командовавшим отрядом кораблей экспедиции — «Надеждой» и «Невой», и камергером Николаем Петровичем Резановым, следовавшим с посольской миссией в Японию. В 2003-м, юбилейном году, в архивах были обнаружены важные материалы, проливающие свет на некоторые обстоятельства плавания. Среди них особого внимания заслуживает путевой дневник старшего офицера судна «Надежда» лейтенанта Макара Ивановича Ратманова.
Предыстория

Чтобы приблизиться к пониманию того, что происходило на борту «Надежды», нужно обратиться к истории замысла и подготовки первой русской кругосветной экспедиции. В 1799 году Крузенштерн направил в военно-морское министерство предложение об организации кругосветного плавания. Необходимость такого предприятия назрела давно. Американские владения России остро нуждались в регулярном и быстром снабжении продуктами, которые до сих пор доставлялись посуху по ужасным дорогам через всю Сибирь в Охотск, где их перегружали на суда и только после этого переправляли в Новый Свет.

Столь же непростым был путь американских меховых товаров на рынки Китая. Все это отнимало колоссальное количество времени и средств. По замыслу Крузенштерна, кругосветная экспедиция должна была доказать возможность и целесообразность подобных плаваний для России. А главное, позволяла вплотную заняться изучением Мирового океана и встать в один ряд с такими морскими державами, как Великобритания, Испания и Франция.

Проект Крузенштерна долгое время оставался без ответа и оказался востребованным лишь тогда, когда со схожим предложением к императору обратилась влиятельная и богатая Российско-американская компания (РАК).

Объективности ради надо сказать, что авторство проекта первой русской кругосветной экспедиции не принадлежит ни Крузенштерну, ни РАК, ни уж тем более Резанову — одному из членов Правления РАК. Это продукт коллективного творчества, в разработке которого принимало участие очень много людей. В том числе не последнюю роль сыграли идеи министра коммерции графа Н.П. Румянцева, исследовательская же программа и некоторые инструкции готовились российской Академией наук.

Летом 1802 года высочайшее одобрение проекта организации экспедиции было наконец получено и подготовка к походу началась. В августе состоялось назначение Крузенштерна начальником кругосветного плавания. Интересно, что поначалу он от него отказался — обстоятельства его личной жизни изменились, он женился «и ожидал скоро именоваться отцом». Позднее Крузенштерн вспоминал, что назначение он принял лишь после разговора с морским министром адмиралом Н.С. Мордвиновым, «объявившем мне, что если я не соглашусь быть сам исполнителем по своему начертанию, то оно будет вовсе оставлено».

Сегодня то значение, которое придавалось согласию возглавить экспедицию морского офицера, носившего всего лишь звание капитан-лейтенанта, может показаться преувеличенным. На самом же деле на тот момент Крузенштерн, а также капитан-лейтенант Юрий Федорович Лисянский являлись лучшими капитанами русского флота. Судами такого класса, как «Надежда» и «Нева», Россия почти не располагала, и каждый капитан, способный командовать подобным кораблем, был на виду, вращался в высшем свете, словом, являлся человеком известным и авторитетным. Крузенштерну же благоволил сам Александр I.
Две главы одного проекта

Снаряжалась экспедиция на средства РАК, личный состав Крузенштерн набирал по своему усмотрению и только среди добровольцев. Командование вторым судном он поручил Лисянскому, а своим помощником назначил лейтенанта Макара Ивановича Ратманова — опытного, хорошо образованного офицера, отличившегося в войнах со шведами и французами. Для покупки экспедиционных кораблей в Англию был откомандирован Лисянский.

В феврале следующего, 1803 года возникла идея направить с экспедицией посольство в Японию — для установления торговых и дипломатических отношений. Эту миссию и должен был возглавить Резанов, который одновременно становился руководителем экспедиции наравне с Крузенштерном.

С этого момента и началась та непростая коллизия, которая впоследствии привела к раздорам и попыткам Резанова утвердить свое единоначалие.

В период подготовки к плаванию и Крузенштерн, и Резанов получали многочисленные инструкции от военно-морского ведомства, министерства коммерции, Правления РАК, большая часть которых была одобрена императором. Практически во всех этих документах Крузенштерн и Резанов фигурируют как первые лица экспедиции, равные друг другу, хотя их взаимоотношения были прописаны столь нечетко, что могли трактоваться весьма вольно. Об этой двойственности и Резанов, и Крузенштерн знали, но она их не смущала — первый считался коммерческим и хозяйственным главой экспедиции, второй должен был ведать морской частью, включая и научные исследования. Беда в том, что инструкции, выданные Резанову, вступали в прямое противоречие с морским уставом, который действовал на идущих под Андреевским флагом кораблях, укомплектованных военными моряками. Согласно его положениям, принятым еще Петром I и актуальным до сего дня, вся власть на корабле принадлежит капитану. Он определяет внутренний режим жизни, распоряжается судном по своему усмотрению, а все, находящиеся на борту, будь то гражданские или военные лица, вне зависимости от их должности, ранга, звания и положения, находятся в его полном подчинении. Поэтому для экипажей «Надежды» и «Невы» кроме Крузенштерна не могло быть никакого другого начальника.

Недоразумения начались уже во время размещения огромной свиты Резанова на «Надежде». Ратманов, занимавшийся этим хлопотным делом, отметил в своем дневнике: «… прибыли к нам Двора Его Императорского Величества Действительный Камергер и кавалер Резанов, который назначен чрезвычайным послом и уполномоченным министром в Империю Тензин-Кубоскаго величества, в Японию и с довольным числом свиты, и весьма корабль стеснили; о чем известясь Его Императорское Величество через графа Строганова и мыслящий как отец о своих подданных, прислал немедленно коммерц-министра графа Румянцева и товарища (заместителя. — Прим. авт.) министра морских сил Чичагова, которые, найдя излишества, донесли Государю и резолюция последовала излишних отослать по своим командам…»

Но и это было еще не все. Незадолго до выхода в море Резанов получил царский рескрипт, первый пункт которого извещал камергера, что «сии оба судна с офицерами и служителями, в службе компании находящимися, поручаются начальству вашему». Правда, в дальнейшем тексте этого документа говорилось, что все решения Резанов обязан принимать совместно с Крузенштерном, но именно к этому рескрипту будет впоследствии апеллировать Резанов, пытаясь утвердить свое верховенство в экспедиции. Крузенштерн о царском указе не знал, его содержание не было доведено до экипажей кораблей, и, следовательно, по выходе в море в силу он не вступил. Более того, никто из высшего руководства Резанова как главного начальника экспедиции офицерам не представил, наконец, сам Резанов, прибыв на судно, о своих полномочиях не объявил.

Итак, 26 июля 1803 года «Надежда» и «Нева» вышли из Кронштадта, а офицеры и матросы пребывали в полной уверенности, что их единственным начальником является Крузенштерн. И лишь один человек думал иначе — в кармане его камзола лежал документ, дающий ему, как считал он, неограниченные права на руководство экспедицией.
Первое столкновение

Начало экспедиции не предвещало никаких осложнений. Все решения принимались по взаимному согласию Крузенштерна и Резанова. Впрочем, у наблюдательного Ратманова еще во время стоянки в Копенгагене сложилось не слишком лестное мнение о Резанове, и он был явно не в восторге от предстоящего совместного плавания с этим человеком: «Посол жил на берегу… и мало сделал чести, ибо я несколько раз напоминал ему о его звании и снял бы знаки отличия их гоняясь за непотребными женщинами в садах и на улице. Тут я мог заметить, что мало будет делать чести его превосходительство, и чем более были вместе, тем более находили в нем и в свите подлости».

Тем временем плавание продолжалось. Все насущные вопросы экспедиционной жизни по-прежнему обсуждались двумя руководителями сообща. Но едва корабли покинули пределы Европы, между ними возникли серьезные противоречия. Сегодня трудно судить о том, что могло произойти во время стоянки судов на Тенерифе, одном из Канарских островов, или сразу же после их выхода в море, но тот факт, что Резанов заявил о своих правах на верховенство, повергнув Крузенштерна в изумление и негодование, сомнений не вызывает. Об этом свидетельствует письмо, направленное Крузенштерном в Правление РАК. Из этого послания видно, что претензии Резанова явились для Крузенштерна полной неожиданностью — он никогда не согласился бы находиться в подчинении у камергера и не понимал, на чем основаны его притязания. В нем Крузенштерн объявил, что по прибытии на Камчатку готов «здать команду мою, кому угодно вам будет приказать». Поскольку Резанов ничем не подкрепил свое заявление — царский рескрипт так и остался неоглашенным, то Крузенштерн не собирался выполнять его распоряжения и, требуя объяснений от Правления РАК, писал, что «ежели бы угодно было Главному Правлению лишить меня команды всей Експедиции, то… быв подчинен Резанову, полезным быть не могу, бесполезным быть не хочу». Что же касается других участников экспедиции, то в их записях никаких упоминаний о разгоравшемся конфликте на тот момент не было.
Камергерские привилегии

27 октября оба корабля покинули Канарские острова, а спустя месяц пересекли экватор. Пока разногласия в ее руководстве не предавались гласности, жизнь на обоих судах шла своим чередом, видимость благополучия сохранялась. Ратманов даже отметил приязненные отношения посланника и Крузенштерна на празднике Нептуна, но, видимо, не питая иллюзий насчет Резанова, живописал камергера во всей красе: «За обедом пили здоровье Императора и Императриц порознь и палили из пушек; пили здоровье патриотов, и всех россиян, и… — довольно надрызгались, так что господин посол валялся по шканцам, задирая руки и ноги до небес, крича безпрестанно: Крузенштерну ура!!! Потом превосходительство начал уверять, что много у него присутствия духа и что он хоть и не англичанин, но также от радости хочет броситься за борт, держась за грот-ванты; я, хоть и показывал ему в пространство, где пошире и ванты и выбленки, надеясь при том, что не бросится, ибо он не говорит правду, а его окружающие уговаривали, и надворный советник Фоссе и Американской компании 1-й прикащик, уговаривали со слезами и целовали руки, а как тут же в это время починивался большой парус, то с великим присутствием духа грандиссимо амбасадер, счел его за мягкую постель и разлегшись на оном, уснул. Я, быв на вахте, приказал отнести его в каюту, где он проспал до другого дня и безсовестно всех заверял, что он не был пьян и что он сам дошел в каюту».

21 декабря, оставив позади Атлантику, «Надежда» и «Нева» швартовались в гавани острова Святой Екатерины, отделенного от Американского континента проливом. Роскошь тропической природы, великолепие бразильских ландшафтов, необычность облика местных жителей, богатство флоры и фауны произвели на участников экспедиции огромное впечатление. Ратманов в своем дневнике высказался следующим образом: «…места наилучшие Земного Шара, климатом, видом, богатством и во всем изобилие; жаль что не нашим рукам оное принадлежит...».

Ученые, сопровождавшие экспедицию, совершали экскурсии вглубь острова и на материк, пополняли гербарии, коллекции насекомых, рыб, животных. Крузенштерн, так же как и во время плавания, руководил многими научными работами, сам нередко принимая непосредственное участие в гидрографических и иных исследованиях. Морские офицеры занимались астрономическими определениями, съемкой местности, промеряли глубину воды, пеленговали и на основе всех этих данных составляли морскую карту.

Однако не все проводили время в трудах. Ратманов по поводу жизни Резанова в Бразилии замечает: «А у нашего посла украли на берегу 49 талеров и золотую табакерку — ничего странного слышать, что сие попалось в те руки, которые доставали послу и белых и черных непотребных женщин — в бытность посла на берегу мало делал России чести, ибо которым было отказано от португальцев общества, а его превосходительство ежудневно делал ему визиты, для того чтобы утолить свое сладострастие».
Начальник без подчиненных

К этому моменту конфликт между Крузенштерном и Резановым принял открытую форму, и на обоих кораблях сложилась крайне тяжелая, нервозная обстановка. Резанов требовал от офицеров подчинения, пытался отдавать приказы Лисянскому, не согласовывая их с Крузенштерном. Однако все его распоряжения игнорировались — иного и невозможно было ожидать от морских офицеров. Тем не менее Резанов, ни разу до того не бывавший в море, не оставлял попыток руководить экспедицией. Он решил, что слишком поздно пускаться в плавание вокруг мыса Горн, а, следовательно, нужно идти на восток, мимо африканского побережья, в Японию, похоронив планы кругосветной экспедиции. Возможно, это стало последней каплей для Крузенштерна и офицеров флота — Резанову прямо заявили, что его не признают главой экспедиции и его приказы выполнять не будут.

То, как вели себя в этом конфликте офицеры, поддержавшие Крузенштерна, и лица, сопровождавшие Резанова, доподлинно установить трудно. Резанов в своих дневниках утверждает, что на протяжении почти всего плавания подвергался постоянным унижениям и оскорблениям со стороны экипажа «Надежды». Однако доверять сообщениям Резанова безоговорочно нельзя. Сличение разных источников показывает, что камергер в своих записях порой не придерживался истины, а иной раз не гнушался и откровенной ложью. Очевидно, что и личные его качества никак не способствовали росту его авторитета в глазах офицеров. Даже ученые, формально находившиеся в подчинении Резанова, были не слишком расположены к нему, а со всеми нуждами обращались к Крузенштерну.

Через некоторое время, судя по записям Ратманова, между Крузенштерном и Резановым произошел окончательный разрыв — живя на одном корабле, они общались лишь путем переписки. Часть этих писем Ратманов воспроизводит в своем дневнике. Об атмосфере же, царившей на борту «Надежды», дает представление одно из писем Крузенштерна Резанову, написанное в декабре 1803 года: «Письмо Ваше, которое я получил сего утра, привело меня в большое изумление. Оно в себе содержит, что не признавая Вас начальником Експедиции, Вы не можете ожидать от меня никакого повиновения; окроме сего слух носится, что ваше пр-во вознамерились писать к Государю, что Вы не в состоянии будете выполнять Его повелений от моих поступков, почему я щитаю долгом уведомить Вас письменно о том, что Вы словесно уже много раз от меня слышали, то есть: что я признаю в Вас особу уполномоченную от Его Императорского Величества, как для посольства так и для разных распоряжений в восточных краях России; касательно же до морской части, которая состоит в командовании судами с их офицерами и экипажем, такоже пути, ведущего к благополучному исполнению прожектированнаго мною вояжа, как по словам самого Императора, так и по инструкциям мне данным по Высочайшему соизволению от Главного правления Американской компании, я должен щесть себя командиром… Я не требую ничего, как с чем отправился из России, то есть быть командиром экспедиции по морской части…»

4 февраля «Надежда» и «Нева» покинули берега Бразилии. И Крузенштерн, и Резанов отослали в столицу письма, сообщив о сложившейся ситуации. Экспедиция, раздираемая внутренними противоречиями, продолжила путь, направляясь к мысу Горн. Приближалась развязка конфликта.
Громкий скандал в Тихом океане

3 марта корабли вышли в воды Тихого океана. Пасмурная погода, сопровождаемая мелким моросящим дождем, ухудшала видимость. Вскоре в густом тумане, спустившемся на море, суда потеряли друг друга из виду. «Нева», как было условлено ранее, пошла к острову Пасхи, а «Надежда» направилась к группе Маркизских островов.

К началу мая «Надежда» добралась до острова Нукагива. Через несколько дней к ней присоединилась и «Нева». Это были первые острова, которые посетила экспедиция за пределами цивилизованного мира — настоящий рай для натуралистов, собравших интереснейшие материалы о природе и местных племенах. Описывая жителей Нукагивы, Ратманов отмечает: «…мы в первый раз увидели голых, рослых статных мужчин и с большим искусством расписанных наподобие лат древних рыцарей. ...Оне удивлялись, что мы пугами (ружьями) их не убиваем, как прежде бывшие по нескольку истребляли».

На кораблях экспедиции, несколько месяцев находящихся в плавании, по прибытии к Маркизским островам стала ощущаться нехватка продовольствия. Поэтому Крузенштерн, рассчитывая пополнить запасы продуктов на Нукагиве, запретил самовольную торговлю с островитянами. Он издал письменный приказ, воспрещающий выменивать какие-либо предметы у местных жителей, пока экспедиция не будет снабжена свежим продовольствием. Резанов проигнорировал приказ капитана, а Крузенштерн, не церемонясь, решительно воспрепятствовал самочинному торгу. Этот инцидент и явился поводом к последовавшему столкновению, ставшему кульминацией конфликта. Непосредственные участники этих событий — Резанов и Ратманов — приводят довольно подробное описание произошедшего.

Вот версия Резанова. «Чувствуя такие наглости, увидя на другой день на шканцах Крузенштерна, что было мая 2-го числа, сказал я ему: «Не стыдно ли вам так ребячиться и утешаться тем, что не давать мне способов к исполнению на меня возложенного». Вдруг закричал он на меня: «Как вы смели мне сказать, что я ребячусь». — «Так сударь мой, сказал я, весьма смею, как начальник ваш». — «Вы начальник! Может ли это быть? Знаете ли что я поступлю с вами, как не ожидаете?» — «…Матросы вас не послушают, я сказываю вам, что ежели коснетесь только меня, то чинов лишены будете. Вы забыли законы и уважение, которым вы и одному чину моему уже обязаны». Потом удалился я в свою каюту. Немного спустя, вбежал ко мне капитан, как бешеный, крича: «Как вы смели сказать, что я ребячусь, знаете ли, что есть шканцы? Увидите, что я с вами сделаю»… Потом капитан ездил на «Неву» и вскоре возвратился, крича: «вот я его проучу». Спустя несколько времени, приехал с «Невы» капитан-лейтенант Лисянский (командир «Невы») и мичман Берг (Берх), созвали экипаж, объявили что я самозванец и многия делали мне оскорбления, которыя, наконец, при изнуренных уже силах моих повергли меня без чувств. Вдруг положено было вытащить меня на шканцы к суду… послали лейтенанта Ромберга, который пришед ко мне, сказал: «Извольте идти на шканцы, офицеры обоих кораблей вас ожидают». Лежа, почти без сил, отвечал я, что не могу идти по приказанию его. «Ага! Сказал Ромберг, как браниться, так вы здоровы, а как к разделке, так больны».

Я сказал ему, чтобы он прекратил грубости, которые ему чести не делают и что он отвечать за них будет. Потом прибежал капитан. «Извольте идти и нести ваши инструкции, кричал он, оба корабля в неизвестности о начальстве и я не знаю, что делать». Я отвечал, «что довольно уже и так вашего ругательства, я указов государевых нести вам не обязан, они более до вас нежели до офицеров касаются, и я прошу оставить меня в покое», но слыша крик и шум: «Что трусить? Мы уже его!» решился я выдти с высочайшими повелениями. Увидя в шляпе Крузенштерна, приказал ему снять ее, хотя из почтения к императору и прочтя им высочайшее мне поручение начальства, услышал хохот и вопросы, кто подписал? Я отвечал: «Государь ваш Александр». — «Да кто писал?» «Не знаю», сказал я . — «То-то не знаю, кричал Лисянский, мы хотим знать кто писал, а подписать-то знаем, что он все подпишет». Наконец все, кроме лейтенанта Головачева, подходили ко мне со словами, что я бы с вами не пошел и заключили тем: «ступайте, ступайте с вашими указами, нет у нас начальника, кроме Крузенштерна».

А вот видение этих же событий, зафиксированное в дневнике Ратманова. «Здесь господин амбасадор обнаружил вовсю свой характер и открыл черную свою душу — он назвал капитана ребенком за то, что капитан приказал от прикащика Американской компании отобрать топоры, которые он начал диким продавать за безделушки, отчего совершенная остановка сделалась в покупке свиней. Но сам сказавши все сии грубости, упомянул, что он все, а капитан ничего; с которым мы отправились из России и которой шеф экспедиции; мы слыша от посла, что он всем начальствует, требовали, чтобы объявил имянное повеление, но он не хотел, я думаю, что он сие выдумывает, и более потому, что должен бы объявить вступая на корабль, что он начальствует, а не спустя 10 месяцев; зделал мои предложения, чтобы с ним поступить, как с нарушителем общественного спокойствия; которой своими выдумками разделяет согласие, выдавая себя начальником, когда не имеет чем доказать. Когда он по третьей прозбе вышел на шканцы в туфлях без чулок, лучше сказать совершенной неряхой и в таком то образе прочитал именное Его Императорского Величества повеление, которым он начальствует. — Итак в тех островах, куда отправлялись еще ребяческие свои желания, наконец достигнув их, и к сожалению нашел нестоющее новое начальство. Но инструкция подписана «Александр», и мы с благоговением повянуемся.

Посол, еще подходя к Бразилии, прошел ко мне в каюту... и, за секрет показал свою инструкцию; и я, увидев государев рескрипт — ужаснулся что в таком небрежении, и что его давно уже не объявил, но он в ответ сказал, что еще будет время, с которого времени я осмелился иметь подозрение; и по сему то подозреватель я настаивал всех более объявить вслух, и если бы не объявил может быть поступлено бы было как с самозванцем».

В процитированных документах есть два важных момента, на которые стоит обратить внимание. Во-первых, Резанов начинает публично выяснять отношения с Крузенштерном на шканцах — месте, особо почитаемом на корабле. Любые пререкания с капитаном корабля на шканцах, а уж тем более оскорбления или намек на неповиновение команды, считаются тяжелейшим проступком. Для Крузенштерна, боевого морского офицера, прилюдные оскорбления на шканцах были просто невыносимы. Поэтому он не смог удержать себя в руках и последовал такой взрыв. Во-вторых, Резанов еще у берегов Бразилии в частной беседе показал Ратманову царский рескрипт, поставив того в крайне двусмысленное положение — указ не был оглашен официально и не вступил в силу, хотя, узнав о его существовании, Ратманов не мог с ним не считаться. Именно поэтому он упорнее других настаивал на объявлении указа, подозревая, что Резанов демонстрировал ему фальшивку.

Более того, Ратманов не остался равнодушным к откровениям Резанова и постарался через военно-морское начальство изменить решение императора, направив из Бразилии следующее письмо товарищу министра военно-морских сил П.В. Чичагову: «Ваше Превосходительство Милостивый Государь Павел Васильевич, распри, происходящие чрез господина действительного камергера Резанова, которому желательно получить начальство над экспедициею, порученной капитан лейтенанту Крузенштерну, понудило меня утрудить В.П. (ваше превосходительство. — Прим. авт.) письмом сим: ежели сверх моего чаяния, предписано будет приказать первому командование, — уверен будучи, что последний под начальством господина Резанова остаться не согласится, и из того места отправится в Россию. А как я предпринял вояж сей по дружбе с капитан лейтенантом Крузенштерном, которую издавна к нему имею, то сим покорнейше прошу В.П. и меня, как старшего морского офицера, от начальства господина Резанова избавить, и вместе с капитан лейтенантом Крузенштерном возвратить в Россию, ибо поступки его с капитаном для всех благородных душ весьма не нравятся.

А посему к несчастию оставшись командиром уже непременно и со мною тоже воспоследует, причем моя непорочная пятнадцатилетняя в лейтенантском чине служба от такого человека может пострадать. А при том характер его от времени до времени открывается и обнаруживает его душу. Не стыдится уже он заранее делать угрозы, что выучит и покажет свою власть в Японии и в Камчатке!..»

После скандала, произошедшего у Маркизских островов, Резанов, по его словам, тяжело заболел и не покидал своей каюты до прибытия в Петропавловск. Между тем в дневниках «узника», к которому якобы даже не допускали врача, мы найдем весьма пространное описание Гавайских островов, посещенных кораблями экспедиции в июне 1804 года. Отсюда «Нева» отправилась к берегам Аляски, а «Надежда» взяла курс на Камчатку.
Худой мир после доброй ссоры

По прибытии в Петропавловск Резанов вызвал к себе камчатского коменданта Павла Ивановича Кошелева и потребовал суда над Крузенштерном. Подобного рода дела, конечно, не были прерогативой камчатского коменданта, который тем не менее должен был как-то реагировать на требования Резанова. Однако генерал-майор Кошелев не стушевался перед высоким царским сановником и столь разумно, и спокойно провел расследование всех обстоятельств дела, что сумел примирить конфликтующие стороны.

В 1877 году историк, капитан первого ранга А. Сгибнев, используя записи Резанова, вкратце изложил его версию этого примирения: «Как не старался Крузенштерн оправдать свои поступки, но когда дело дошло до очных ставок и намерения Кошелева отрешить его от командования судном, он сознался в своей виновности и просил Кошелева принять на себя посредничество в примирении с Рязановым. Кошелев, будучи и сам поставлен этим делом в неприятное положение, с готовностью принял на себя роль примирителя, и успел в этом. Рязанов согласился забыть все прошлое, но с тем непременным условием, чтобы Крузенштерн и все остальные офицеры, оскорбившие посланника, извинились перед ним в присутствии Кошелева. Крузенштерн согласился и на это предложение. 8 августа 1804 года командир корабля «Надежда» и все офицеры явились в квартиру Резанова в полной форме и извинились в своих проступках».

Любопытно, что ни в дневниках и письмах участников экспедиции, ни в письмах Кошелева, ни в записках служащих РАК, сопровождавших Резанова, о покаянии Крузенштерна нет ни слова. Зато существует письмо Крузенштерна Президенту Академии наук Н.Н. Новосильцеву, в котором рассказывается о его злоключениях на Камчатке: «Его превосходительство господин Резанов, в присутствии областного коменданта и более 10-ти офицеров, называл меня бунтовщиком, разбойником, казнь определил мне на ешафоте, другим угрожал вечною ссылкою в Камчатку. Признаюсь, я боялся. Как бы Государь не был справедлив, но, будучи от него в 13000-х верстах, — всего от г. Резанова ожидать мог, ежели бы и областной командир взял сторону его. Но нет, сие не есть правило честного Кошелева, он не брал ни которую. Единым лишь своим присутствием, благоразумием, справедливостью — доставил мне свободное дыхание, и я уже был уверен, что не ввергнусь в самовластие г. Резанова. После вышеупомянутых ругательств, которые повторить даже больно, отдавал я ему шпагу. Г. Резанов не принял ее. Я просил чтоб сковать меня в железы и как он говорит, «яко криминальнаго преступника» отослать для суда в С.-Петербург. Я письменно представлял ему, что уже такого рода люди, как назвал он меня, — государевым кораблем командовать не могут. Он ничего сего слышать не хотел, говорил, что едет в С.-Петербург для присылки из Сената судей, а я чтоб тлел на Камчатке; но когда и областной комендант представил ему, что мое требование справедливо, и что я (не) должен быть сменен тогда переменилась сцена. Он пожелал со мною мириться и идти в Японию.

Сначала с презрением отвергнул я предложение его; но, сообразив обстоятельства, согласился… Экспедиция сия есть первое предприятие сего рода Россиян; должна-ли бы она рушиться от несогласия двух частных (лиц)?.. Пусть виноват кто бы такой из нас не был, но вина обратилась бы на лицо всей России. И так, имев сии побудительные причины, и имея свидетелем ко всему произошедшему его превосходительства Павла Ивановича (Кошелева), хотя против чувств моих, согласился помириться; но с тем, чтоб он при всех просил у меня прощения, чтоб в оправдание мое испросил у Государя прощение, что обнес меня невинно. — Я должен был требовать сего, ибо обида сия касалась не до одного меня, а пала на лицо всех офицеров и к безчестию флага, под которым имеем честь служить. Резанов был на все согласен, даже просил меня написать все, что только мне угодно: он все подпишет. Конечно, он знал сердце мое, он знал, что я не возьму того письменно, в чем он клялся в присутствии многих своей честью. На сих условиях я помирился…»

Как ни странно, пребывание на Камчатке довольно скупо отражено в дневнике Ратманова. Не уделил он внимания и «следствию», возбужденному по требованию Резанова. А ведь в списке «бунтовщиков» и притеснителей Резанова Ратманов числился одним из первых и, казалось бы, должен был волноваться за свое будущее.

Думается, что Ратманов, да и другие офицеры попросту сочли события, происходившие на Камчатке, неважными, а потуги Резанова учинить над моряками суд — ничтожными. Они знали, что за ними стоит мощная, влиятельная организация, с высокопоставленными лицами при дворе, которым симпатизирует император Александр, и что в обиду их не дадут.

Россия в XIX веке была достаточно военизированной страной, и любой офицер казался гораздо ближе императору, чем гражданский человек, пусть даже и камергер. Офицерство являлось основной опорой государя. Поэтому представить себе суд над Крузенштерном — офицером, который впервые совершил такое плавание, было невозможно. У Резанова же, видимо, хватило благоразумия не продолжать конфликт, выйти из которого победителем у него не было никаких шансов. Конфликт казался исчерпанным, стороны примирились.
Утомленные восходящим Солнцем

Простояв шесть недель в Петропавловской гавани, «Надежда» покинула Камчатку и направилась в Японию. 15 сентября участники экспедиции праздновали день коронации императора Александра I. По этому случаю Резанов выступил с речью и раздал всем членам экипажа медали, на которых с одной стороны было изображение императора, а на другой надпись: «Залог блаженства всех и каждого — Закон». В дневнике Ратманова приведена копия той торжественной речи. Воспроизводить ее целиком нет необходимости, несколько начальных строк дают определенное представление о ее авторе: «Россияне! Обошед вселенную видим мы себя наконец в водах Японских! Любовь к отечеству, искусство, мужество, презрение опасностей суть черты изображающие российских мореходов; суть добродетели всем россиянам в общем свойственные. Вам опытные путеводцы принадлежит и теперь благодарность соотчичей! Вы стежали уже ту славу, которой и самый завистливый свет никогда лишить вас не в силах. Вам достойные сотрудники мои, предлежит совершение другого достохвального подвига и открытие новых источников богатства. А Вы! Неустрашимые чада морских ополчений, восхищайтесь успехами ревностного вашего содействия. Соединим сердца и души наши ко исполнению воли монарха, пославшего нас, монарха столь праведно нами обожаемого, что мы давно уже их съединили…»

Вблизи Японских островов путешественники испытали жесточайший шторм, при котором ртуть в барометре вообще была не видна. 8 октября 1804 года «Надежда» встала на якорь в гавани Нагасаки, и там русские моряки узнали, что во время испытанного ими шторма было землетрясение, то есть скорее всего «Надежда» попала в зону цунами. В порту на борт сразу прибыли японские вельможи и голландский посланник.

Японцы потребовали сдать все оружие, находящееся на корабле, лишь Резанову оставили шпагу. Русским морякам не только не разрешили сходить на берег, но даже запретили плавать по заливу. В начале XIX века Япония оставалась совершенно закрытым государством, не идущим ни на какие контакты с внешним миром. Все попытки европейских стран установить отношения с Японией были тщетны. Лишь голландцам удалось как-то закрепиться в этой стране и наладить весьма незначительную торговлю.

В 1793 году русская экспедиция под началом Адама Лаксмана смогла договориться с японским правительством о некоторых уступках — одному русскому кораблю дозволялось зайти в гавань города Нагасаки. Этот успех Лаксмана и предстояло развить миссии Резанова. Восточная торговля всегда привлекала Россию, а морское министерство было весьма заинтересовано в возможности захода русских кораблей в японские порты. Однако миссия Резанова потерпела фиаско — полгода посольство жило на клочке японского берега, огороженном глухим забором, после чего японцы отказались от каких бы то ни было переговоров, не приняли подарков русского императора и передали Резанову грамоту, в которой российским судам запрещалось даже приближаться к берегам Японии.

В одном из своих писем Ратманов так охарактеризовал «дипломатические усилия» российского посланника: «...фарсы господина действительного камергера Резанова то наделали, что мы потеряли те права, которые были в 793м году Лаксманом получены».

18 апреля «Надежда» оставила Нагасаки и пошла Японским морем, где путешественники, не приставая к берегам, описывали по пути острова, заливы и мысы. О дальнейших действиях экспедиции Ратманов пишет: « ...дошед до мыса Терпения острова Сахалина далее следовать не позволили большие льды, а как посол хотел скоро отправиться в С.Петербург, для чего и пришли в Гавань Св. Петра и Павла 23 мая, где нашли казенный транспорт и Американской компании судно — Господин действительный Камергер Резанов, получа здесь депеши, переменил намерение, что для нас не новое, и к тому уже мы зделали большую привычку — а 13 июня на компанейском судне отправился на Кодьяк, с нами распрощавшись вовсе. Не думаю, чтобы о сей разлуке кто-либо из нас надел траур. Мы ходили окончать… опись и сюда возвратились 17-го августа, куда прибыл и казенный транспорт из Охотска, чрез которой получены депеши, и к удовлетворению нашему, капитан наш Крузенштерн Всемилостивейше пожалован Орденом Св. Анны 2-ой степени…»

9 октября «Надежда» отбыла с Камчатки — ей предстояло пересечь Индийский океан и, обогнув Африку, вернуться в Россию. Обратное плавание было относительно благополучным и бесконфликтным, хотя его в немалой степени омрачило неожиданное самоубийство в районе острова Св. Елены второго лейтенанта судна Петра Головачева. В качестве непосредственной причины этой трагедии Ратманов называет информацию об объявлении войны России с наполеоновской Францией — Головачев, являвшийся поклонником французской культуры и Наполеона, не представлял себе возможности оставаться офицером боевого корабля, перед которым была поставлена задача топить французские суда. Такова трактовка Ратманова, которую он сам не счел нужным каким-либо образом доказывать. На решении Головачева свести счеты с жизнью, возможно, сказалась его особая позиция в конфликте Крузенштерна с Резановым. Головачев был практически единственным офицером «Надежды», поддерживавшим камергера. Нельзя также сбрасывать со счетов громадную усталость всех членов экспедиции, которая, кстати, проявилась в последних дневниковых записях самого Ратманова, сделанных им при подходе к Кронштадту, они выглядят бессвязными и свидетельствуют о его крайнем нервном истощении. 19 августа 1806 года «Надежда» бросила якорь в Кронштадтском порту. Двумя неделями раньше из похода вернулась «Нева». Первое русское кругосветное плавание, длившееся 3 года, благополучно завершилось. Оба судна посетил император, а 27 августа он принял в своей резиденции на Каменном острове И.Ф. Крузенштерна, уже награжденного к тому времени орденом Святого Владимира III степени.

Основываясь на материалах Ратманова, можно с уверенностью сказать, что экспедиция достигла успеха именно благодаря действиям Крузенштерна, который как капи
В поисках утраченного
Наталья СЕДОВА

Казалось бы, история поселений на берегах Невы давно и хорошо известна,
но публикации о селе Анненском показали, что это не так
(«Санкт-Петербургские ведомости» от 18 мая и 22 июня 2007 года).
Сегодня по просьбам читателей мы дополняем рассказ о прошлом Анненского...

С. А. Кокошкин.В начале июня нынешнего года в Красноярске был установлен памятник Николаю Петровичу Резанову, а здесь, на невском берегу, где в 1800 году он основал сельцо Резановское-Анненское, о знаменитом путешественнике ничто не напоминает. Село, названное им в честь жены Анны, было уничтожено в годы войны, как и храм, построенный камергером Резановым по завещанию любимой супруги. И даже никаких графических изображений этой церкви пока не выявлено, зато имеются материалы по истории храма и прихода со времен Н. П. Резанова и даже описи церковного имущества. Поэтому так важны для нас любые детали, любые свидетельства очевидцев.

Полтора десятка лет назад один из местных старожилов вспоминал, что Анненская церковь была изумительно красива. Она была круглая, а сбоку были две колонны и под сводами стояли два памятника темного гранита. На них были металлические шлемы с перекрещенными саблями или шпагами, на граните была надпись: «Поручик лейб-гвардии Преображенского полка Кокошкин». Были похоронены два брата... Много было склепов, но их разрушили во время войны. Один из памятников Кокошкиным долго валялся в кювете, но и его в 1960-х годах увезли...

Церковь служила очень долго, до 1938 – 1939 годов. Перед войной церковь была передана под клуб. Настлали деревянные полы, а алтарь использовали как сцену.

«Во время войны 6-го сентября 1941 года поздно вечером деревня загорелась, – вспоминал А. Карпов, – началась беспорядочная перестрелка и все стихло через некоторое время. Наутро мы побежали смотреть, что осталось от села. Мы шли по завалам деревьев, домов, телеграфных столбов к церкви. Она была не тронута...»

После войны на месте храма остались только груды кирпича и надгробные плиты церковного кладбища, да и те вскоре растащили. Был уничтожен деревянный дом – школа, стоявшая на площадке перед церковной колокольней, ограда с воротами дома причта и сосны на невском берегу. Может быть, уцелели склепы в церкви? Может быть, хотя и тут наверняка не обошлось без искателей кладбищенских сокровищ.

Но сохранились точные сведения о семейной усыпальнице Кокошкиных в церкви Тихвинской Богоматери. Кладбище в Анненском было обследовано в 1910 году, а через три года данные о нем великий князь Николай Михайлович и историк В. И. Саитов опубликовали во втором томе «Петербургского некрополя». И вот печальный список перед нами.

В церкви села Анненского была похоронена Ольга Николаевна, дочь Н. П. Резанова. Ее появление на свет 6 октября 1802 года стоило жизни матери Анне Григорьевне, урожд. Шелеховой. Известно, что осиротевшим детям Н. П. Резанова покровительствовал сам государь, возможно поэтому избранником Ольги Резановой стал флигель-адъютант императора полковник С. А. Кокошкин. Она же, как гласила эпитафия, «добродетелями своими составила примерное счастие неутешного супруга», в браке с которым состояла 6 лет 11 месяцев и 14 дней. Ольга Николаевна умерла после родов в ночь с 20 на 21 января 1828 года, прожив всего 25 лет с небольшим.

Наследниками имения Ольги Кокошкиной стали ее дети и супруг Сергей Александрович Кокошкин (1785 – 1861), впоследствии петербургский обер-полицмейстер, генерал-майор императорской свиты, генерал от инфантерии, сенатор. Говорили, что он сильно пострадал, упав в ров на улице, и скончался 11 августа 1861 года. В Анненском С. А. Кокошкин был погребен вместе с дочерью Софией, умершей 1 мая 1836 года на 15-м году жизни.

Словно злой рок преследовал семейство Н. П. Резанова и его потомков, уходивших из жизни так рано! Совсем молодыми умерли в Петербурге и были похоронены в Анненском внуки Н. П. Резанова. Виктор Сергеевич Кокошкин, поручик лейб-гвардии Преображенского полка, покинул этот свет 8 февраля 1848 года на 25-м году жизни. Служивший прапорщиком в том же полку Владимир Сергеевич Кокошкин скончался 16 мая 1846 года на 26-м году жизни.

Помещик Анненского Сергей Сергеевич Кокошкин был титулярным советником, почетным мировым судьей Шлиссельбургского уезда, жертвователем церкви в Анненском. Он намного пережил своих братьев и умер 20 мая 1883 года. Управление отцовским имением Сергей Сергеевич доверил писцу штата полиции И. А. Гилевичу, который успешно разорил имение, отчего наследник С. С. Кокошкина Николай Сергеевич в 1894 году был объявлен несостоятельным...

В начале XX века, по свидетельству Н. Н. Врангеля, в Анненском от старины «осталась лишь маленькая хорошенькая церковь 1808 года при старом кладбище да покосившийся неприветливый Кокошкинский дом...»

К началу XXI века остался только высокий берег Невы...

2007.09.07 Сан-Петербургские ведомости
Хотя исследователи пишут, что Резановы -- обедневший дворянский род, но этот род был вовсе даже не захудалым -- Резановы происходили от знаменитого литовина Нетши, основоположника многочисленных и знаменитых дворянских фамилий России.
Вот, в частности, одна из них:

Родословная роспись дворян и графов Дмитриевых-Мамоновых
Рюрик, князь Новгородский
|
Игорь Рюрикович +945
|
Святослав I Игоревич, великий Киевский 942-972
|
Владимир I, великий князь Киевский +1015
|
Ярослав I Мудрый, великий князь Киевский 978-1054
|
Всеволод I, великий князь Киевский 1030-1093
|
Владимир II Мономах, князь Киевский 1053-1125
|
Мстислав I, великий князь Киевский 1075-1132
|
Ростислав, великий князь Киевский +1168
|
Давид, князь Смоленский 1120-1197
|
Мстислав, князь Смоленский +1230
|
Ростислав, князь Смоленский
|
Константин
|
Юрий
|
Александр Нетша
№ Имя № отца
1 Дмитрий Александрович
2 Андрей, боярин 1
3 Иван, боярин Великого Князя Василия Васильевича Тёмного, "муж высокого ума". Находясь с великим князем в Орде в 1432 г. по словам летописи "благоразумием и мужеством своим преклонил хана и вельмож татарских утвердить Великого князя Василия Васильевича на московском и владимирском престоле".
4 Михайло
5 Семён, умер иноком
6 Семён Плот 2
7 Василий Виселица
8 Григорий Мамон ?-1510, окольничий при Иване III.
9 Данило ?-1501, окольничий. Родоначальник угасшей фамилии Даниловых. 3
10 Дмитрий
11 Иван 4
12 Григорий
13 Василий Платица 6
14 Семён Дмитриев 7
15 Константин Дмитриев, воевода в Смоленске (1549 г. и 1556 г.), в Юрьеве (1564, 1565 гг.)
16 Иван Больший Мамонов ?-1505, окольничий при Иване III. Посол в Крыму (1500-1502) 8
17 Фёдор Мамонов
18 Иван Меньшой Мамонов
19 Михаил 10
20 Пётр
21 Иван
22 Фёдор
23 Юрий, казначей при Великом князе Василии Васильевиче
24 Григорий Услюм
25 Семён Внук, родоначальник Внуковых 12
26 Александр Белый
27 Иван Старый
28 Михаил 14
29 Никифор 21
30 Григорий, воевода в Карачеве в 1557 г.
31 Пётр 24
32 Василий, воевода в Рославле в 1567 г. 26
33 Пётр
34 Василий 27
35 Самсон 30
36 Михайло. Был в числе доблестных сподвижников кн. Пожарского. При Михаиле Фёдоровиче был послан с войском против черкес и пал в битве с ними в 1617 году. 35
37 Михайло 36
38 Василий 37
39 Илья, стольник
40 Афанасий
41 Гавриил 38
42 Иван Старший 1681-1730, служил при Петре I генерал-майором, гвардии майором и сенатором; при Анне Иоанновне -- генерал-аншеф и гвардии подполковник. Кавалер ордена Св. Александра Невского. 39
43 Иван Средний, убит при взятии Шлиссельбурга в 1703 году
44 Иван Младший, гвардии капитан
Ж. Аграфена Автомоновна Иванова
45 Василий ?-1739, адмирал, командовал Черноморским флотом при императрице Анне Иоанновне. 40
45а Анастасия
М. барон Василий Петрович Поспелов, шталмейстер 42
46 Фёдор 1723-1805. Начав службу в лейб-гвардии Семёновском полку, дослужился до бригадира. На досуге занимался историей, астрономией, философией и литературными опусами. Одним из его литературных творений был перевод поэмы Ж.Лафонтена "Любовь Психеи и Купидона", на сюжет екоторой И.Ф. Богданович написал свою поэму "Душенька". Называя себя "дворянином-философом", Фёдор Иванович пытался даже создать собственную теорию мироздания, которая у его современников могла вызвать разве что горькую усмешку. Но мания величия Фёдора Ивановича была беспредельной. Один из самых ярких оригиналов своего времени, он отдал дагь исторической хронологии, переводам римских поэтов, переложениям псалмов, математическим расчётам, химическим опытам и даже пытался "изучать" историю Китая. Чудачества смоленского помещика в конечном итоге привели к полному разорению всех его имений. Современники приписывали ему жестокое обращение с крепостными, и его поступки, эпатировавшие публику, привлекли наконец внимание Екатерины II. В результате дознания "дворянин-философ" был признан "человеком вне здравого рассудка" и над его имениями учредили опеку.
Ж. кнж. Александра Семёновна Волконская (1733-1793) 44
46а Прасковья
М. Александр Иванович Сатин
47 Матвей 1724-1810, находился при Екатерине II сенатором, президеном вотчинной коллегии. Действительный тайный советник, кавалер орденов Св. Андрея Первозванного и Св. Владимра I-ой степени. В Москве ему принадлежали большие владения в районе Мамонова переулка (переулок Садовских, недалеко от Тверской).
Ж. Анна Ивановна Бабарыкина (1723-1792) 45
47а Елена
М. барон Александр Григорьевич Строганов, генерал-поручик
47б Екатерина
М. Иван Александрович Фонвизин. Их дети црославились в екатерининскую эпоху -- Денис Иванович Фонвизин (между 1743 и 1745—1792) стал великим драматургом, автором двух бессмертных пьес «Бригадир» и "Недоросль", а его брат Па вел (ум. в 1803) — директором Московского университета. Их родной племянник Михаил Александрович (1787-1854) принимал деятельное участие в движении декабристов. Сестра Дениса Фонвизина — Феодосия вышла замуж за премьер-майора Василия Алексеевича Аргамакова, сына первого директора Московского Университета (1755-1757) Алексея Михайловича Аргамакова (1711-1757).
48 Иван ?-1812, генерал-майор
Ж. 1) Лачинова; 2) гр. Елена Васильевна Толстая 46
49 Александр 1758-1803, адъютанту Г. А. Потёмкина, ставшему одним из фаворитов Екатерины II. По свидетельствам современников, Александр Дмитриев-Мамонов отличался не только красотой, но.и умом, образованностью, честностью и скромностью, никогда не пользовался своим влиянием для сведения личных счётов. Милости сыпались на него непрерывно: камергер, генерал-адъютант, наконец, граф Священной Римской империи. В подарок от императрицы он получил замечательное подмосковное имение Дубровины, ранее принадлежавшее князьям Голицыным. Но фавор Мамонова длился недолго. Александр Матвеевич оказался единственным из фаворитов Екатерины, сумевшим сохранить добрые отношения с Павлом I.
Возведён Императором Германским Иосифом II в графское Римской Империи достоинство 9 мая 1788 г., с 5.04 1797 г. -- граф Российской империи. Генерал-лейтенант, кавалер ордена Св. Александра Невского.
Ж. кнж. Дарья Фёдоровна Щербатова (1762-1801) 47
49а Прасковья 1750-1823
49б Анастасия 1759-1803
49в Мария
49г Анна
50 Александр 1787-1836, действительный статский советник. Генерал-майор, участвовал в русско-французских войнах при Александре I, сражался на Бородинском поле. Современники отмечали его изрядные способности рисовальщика.
Ж. София Ивановна Яфимович 48
51 Матвей 1790-1863. Человек трагической судьбы, оставил заметный след в истории русского дворянства первой половины XIX века. «Человек изящных и редких качеств, скромный, нравственный. Математик и рисовальщик», он пробовал свой силы и в поэзии. Генерал-майор. В 1812 г. вооружил и содержал за собственный счёт целый казачий полк,получивший официальное название «Московский казачий графа Дмитриева-Мамонова полк». В полку служили, в частности, В. А. Жуковский и кн. П. А. Вяземский. В декабре 1812 года Матвей Александрович был награждён золотой саблей с надписью.-За храбрость»; участник Бородинского сражения, заграничных походов русской армии. Был причастен к деятельности декабристских тайных обществ; писал стихи. В 1816 г. вышел в отставку, поселился в своём подмосковном имении Дубровицы, где вскоре стал проявлять признаки психического расстройства: решил организовать тайное общество, чему способствовали и его масонские связи. Это общество под названием «Орден русских рыцарей» в действительности никогда не функционировало, что, однако, не помешало некоторым советским историкам называть его одной из самых крупных преддекабристсюй организаций. К декабристам Матвей Александрович отношения не имел. Проведенные исследования позволяют полагать, что он намеревался основать в России рыцарркий орден по типу Ордена тамплиеров. В свои соратники он зачислил очень разных людей, среди них были М.Ф. Орлов, Н.И. Тургенев, граф Ф.П. Толстой (впоследствии вице-президент Академии Художеств), Денис Давыдов, и даже небезызвестный А.Х. Бенкендоф.Желание Мамонова окружать всё ореолом тайном порождало неверное представление о якобы разветвлённой и сильной организации, готовой к решительным действиям. Образ жизни графа лишь множил загадки. Совершенное затворничество щрцводило в недоумение.Постепенно деятельность Матвея Александровича стала носить отчётливый донкихотский характер. Он приступил к строительству в Дубровицах крепостных стен, вооружил своих крестьян и начал свозить в имение пушки. «Военные забавы» графа окончились его арестом, поводом к которому послужило избиение им своего управляющего. Мамонов оказал бурное сопротивление полиции. Его доставили в Москву и подвергли медицинскому освидетельствованию, а потом и принудительному лечению.
У него началась мания величия, он провозгласил себя истинным наследником русского престола и в 1825 году отказался принести присягу императору Николаю I. После этого он был взят под опеку и помещён под медицинский надзор. Последние 30 лет его жизни прошли на Мамоновой даче, в Воробьёвых горах, здесь же он и погиб 11 июня 1863 г., вылив на себя горящий спирт. 49
51а Мария
52 Эммануил 1824-1880, оставил графические портреты Гоголя, Хомякова, Языкова и других деятелей культуры того времени 50
53 Ипполит
54 Александр 1847-1915. Был известным историком и учёным. Составил Первое описание Великого Сибирского пути (Транссибирской магистрали), издал работы по истории пугачёвщины и пребывания декабристов в Сибири и Зауралье, являлся председателем Западно-Сибирского отделения Русского Географического общества и действительным членом Общества любителей естествознания,антропологии и этнографии при Московском университете. В 1913 году ему был пожалован графский титул (с передачей старшему в роде). 53
55 Василий, незадолго перед революцией издал руководство по банковскому делу. После 1917 года он эмигрировал заграницу. 54
56 Александр, скончался в Брюсселе в 1992 г.
Дмитриевы-Мамоновы
Дмитриевы-Мамоновы - русский дворянский и графский род, происходящий от князя Константина Ростиславовича смоленского, внук которого, Александр Юрьевич Нетша, был родоначальником Дмитриевых, Дмитриевых-Мамоновых и Даниловых. Григорий Андреевич Мамон-Дмитриев (умер 1510) был окольничим; Михаил Самсонович Дмитриев был воеводой и наместником звенигородским, убит в бою с казаками в 1617 г. Сын его Михаил Михайлович был стольником и воеводой. Его сыновья в 1689 г. получили дозволение именоваться Дмитриевыми-Мамоновыми. - Матвей Васильевич Дмитриев-Мамонов (1724 - 1810) был правителем Смоленского наместничества и сенатором. О сыне его Александре, фаворите императрицы Екатерины II, см. Словарь. Со смертью, в 1863 г., его единственного сына пресекся род графов Дмитриевых-Мамоновых, дворянская же отрасль существует доныне. В. Р. Именным Высочайшим указом 1913 г. дозволено представителю дворянской линии того же рода, Александру Матвеевичу Дмитриеву -Мамонову, пользоваться графским титулом с передачей его старшему в роде. Род Дмитриевых-Мамоновых внесен в V и VI части родословной книги Московской губернии. - См. А. И. Дмитриев-Мамонов и В. А. Дмитриев-Мамонов "Дмитриевы-Мамоновы" (Санкт-Петербург, 1912).
Дмитриев-Мамонов, Александр Матвеевич(1758 - 1803)
Дмитриев-Мамонов, Александр Матвеевич, граф - один из фаворитов Екатерины II (1758 - 1803). С детства был записан на службу в Измайловский полк и, покровительствуемый князем Потемкиным, в 1784 г. назначен к нему адъютантом. Потемкин, заботясь о том, чтобы во время его продолжительных отлучек около государыни находился человек ему преданный и покорный, представил в 1786 г. Дмитриева-Мамонова Екатерине, которой он очень понравился своей красивой внешностью и скромностью. В 1786 г. Дмитриев-Мамонов был произведен прямо в полковники и сделан флигель-адъютантом императрицы; в том же году пожалован чином генерал-майора и званием действительного камергера и получил помещение в Зимнем дворце. Первое время он не играл видной роли, но в 1787 г. Екатерина взяла его с собой в путешествие в Крым, и фавориту пришлось участвовать в беседах императрицы с разными сановниками и, наконец, присутствовать при ее свиданиях с императором Иосифом II и польским королем Станиславом-Августом. С этого времени Дмитриев-Мамонов начал принимать участие в делах государственных, хотя весьма ничтожное, так как не обладал ни умом, ни дарованиями. Императрица, однако, в 1788 г. назначила его своим генерал-адъютантом, обеспечила его имущественное положение, исходатайствовала ему графское достоинство Римской империи и, наконец, повелела присутствовать в совете. Положение Дмитриева -Мамонова казалось упроченным; но он неожиданно сам поколебал его, влюбившись в фрейлину, княжну Щербатову. Недоброжелатели фаворита поспешили довести об этом до сведения императрицы. 20 июня 1789 г. в "Дневнике" статс-секретаря Храповицкого записано следующее: "...перед вечерним выходом сама ее величество изволила обручить графа А. М. Мамонова с княжной Щербатовой; они, стоя на коленях, просили прощения и прощены". Жениху пожаловано 2250 душ крестьян и 100000 рублей и приказано на другой же день после свадьбы выехать из Петербурга. Поселившись в Москве, Дмитриев-Мамонов сначала был доволен своей судьбой, но через год им овладевает сожаление о потерянном блестящем положении; он решается напомнить о себе Екатерине, пишет ей жалостные письма, просит ее возвратить ему прежнюю благосклонность, позволить приехать в Петербург. Ответ императрицы скоро убедил его, что его надежды напрасны. Император Павел, к которому Дмитриев-Мамонов во время "фавора" относился почтительно, по восшествии своем на престол возвел его в 1797 г. в графское достоинство Российской империи, но не вызвал ко двору.
Дмитриев-Мамонов Матвей Александрович(1790 - 1863)
Дмитриев-Мамонов, граф Матвей Александрович - масон, сын фаворита императрицы Екатерины II, графа Александра Матвеевича Дмитриева-Мамонова (1790 - 1863). Получил домашнее образование. Служил в московском сенате. В 1812 г. Дмитриев-Мамонов сформировал на свой счет конный полк, за что был произведен в генерал-майоры и назначен шефом полка. Отличился в сражениях под Тарутином и Малоярославцем. В 1814 г. Дмитриев-Мамонов находился с полком за границей и здесь, вследствие, по-видимому, какого-то столкновения с местным населением в великом герцогстве Баденском, полк Дмитриева-Мамонова был, по повелению императора Александра I, расформирован. Вернувшись в Москву, Дмитриев-Мамонов присоединился к обширному "кружку недовольных". Сблизившись с М. Ф. Орловым и став членом французской масонской ложи, он вместе с Орловым задумал основать орден рыцарей русского креста. В составленной Дмитриевым-Мамоновым программе, озаглавленной: "Пункты преподаваемого во внутреннем ордене учения", выставлялось требование ограничения самодержавной власти посредством сената. Членами сената должны были быть лица, частью имеющие на это право в силу своего происхождения (200 наследственных магнатов), частью выборные от дворянства и городов. Без согласия сената государь не может создавать новые законы и отменять старые, устанавливать налоги, объявлять войну, заключать договоры, назначать на высшие должности. Предполагалась отмена крепостного права, введение "вольного книгопечатания", упразднение винного откупа и соляной монополии, уменьшение числа монастырей, наделение солдат землей по выслуге лет. В 1816 - 1817 годы Дмитриев-Мамонов составил новую программу преобразований, в которой проектируется учредить народное вече из двух палат: вельмож и мещан. Палата вельмож состоит из наследственных и выборных членов (свыше 600 членов). Нижняя палата в составе до 3000 человек, избирается от всех сословий, включая и сельское. Проект, по-видимому, предполагает республиканскую форму правления; о монархе в нем не упоминается. Орлов и Дмитриев-Мамонов делали некоторые шаги для привлечения членов в организуемый ими орден русских рыцарей, но, узнав о существовании тайного общества - "Союза спасения" (см. Декабристы), - отказались от своего проекта. Последние 40 лет жизни Дмитриев-Мамонов, страдая психически, жил очень уединенно в своем подмосковном имении. - См. В. Семевский, "Политические и общественные идеи декабристов" (1909).
Дмитриев-Мамонов (Иван Ильич) - родился в 1680 г., служил сперва стольником, а затем, при образовании гвардейских полков, зачислен в Преображенский полк. Участвуя в войне со Швецией, он несколько раз был ранен и обратил на себя внимание Петра Великого , который в 1709 г. произвел его в майоры гвардии. В 1719 г. он был назначен в военную коллегию советником и под наблюдением государя составил "Воинский регламент". В персидском походе командовал гвардейским отрядом. С согласия Петра, сочетался морганатическим браком с царевной Прасковьей Ивановной , третьей дочери царя Ивана Алексеевича . При возведении на престол Екатерины I , Дмитриев-Мамонов был отправлен в Москву для принятия мер на случай ожидавшихся народных волнений. 21 мая 1725 г., в день учреждения ордена святого Александра Невского, он получил его в числе первых девятнадцати кавалеров, а в следующем году назначен сенатором. Императрица Анна Ивановна произвела его в 1730 г. в генерал-аншефы. Благодаря родству своему с государыней, Дмитриев-Мамонов занял видное положение при дворе; но скоропостижная смерть, в том же 1730 г., прервала его дальнейшую карьеру. С. Ш.
Прасковья Иоанновна - царевна, младшая дочь Иоанна Алексеевича и Прасковьи Федоровны (см. ниже; 1694 - 1731). Несмотря на свою хворость, царевна тотчас же после смерти матери тайно обвенчалась с сенатором Иваном Ил. Дмитриевым-Мамоновым , которого пережила только на один год.
Прасковья Федоровна - царица (урожденная Салтыкова, 1664 - 1723), жена (с 1684 г.) царя Иоанна Алексеевича, мать императрицы Анны Иоанновны . Овдовев, она проживала со своими дочерьми преимущественно в с. Измайлове. Воспитанная на началах старинного дореформенного быта, царица Прасковья едва знала грамоту, была полна суеверий, предрассудков и ханжества: "двор невестки, - говорил про нее Петр Великий , - госпиталь уродов, ханжей и пустосвятов". Тем не менее она сознавала необходимость преобразований, умела примеряться к обстоятельствам и уступала современному духу в воспитании своих дочерей, в препровождении времени, в забавах и развлечениях. За это Петр Великий не только снисходил к некоторым ее слабостям, но даже питал к ней любовь и уважение. См. монографию о ней М.И. Семевского , вышедшую в 1888 г. вторым изданием. В. Р-в.
Дмитриев-Мамонов Александр Матвеевич
________________________________________
ПРЕДЫДУЩИЕ СТАТЬИ [начало]
[конец] ПОСЛЕДУЮЩИЕ СТАТЬИ

Дмитриев Федор Михайлович (техник)
Дмитриев-Мамонов Иван Ильич

Дмитриев Федор Михайлович (историк-юрист)
Дмитриев-Мамонов Матвей Александрович

Дмитриев Николай Дмитриевич (Оренбургский)
Дмитриев-Мамонов Федор Иванович

Дмитриев Николай Дмитриевич
Дмитриев-Свечин Николай Дмитриевич

Дмитриев Михаил Александрович
Дмитриева Валентина Иововна

(-10) (-50) (-100) (-500) (-1000)
(+10) (+50) (+100) (+500) (+1000)

________________________________________

Дмитриев-Мамонов, Александр Матвеевич, граф - один из фаворитов Екатерины II (1758 - 1803). С детства был записан на службу в Измайловский полк и, покровительствуемый князем Потемкиным , в 1784 г. назначен к нему адъютантом. Потемкин, заботясь о том, чтобы во время его продолжительных отлучек около государыни находился человек ему преданный и покорный, представил в 1786 г. Дмитриева-Мамонова Екатерине, которой он очень понравился своей красивой внешностью и скромностью. В 1786 г. Дмитриев-Мамонов был произведен прямо в полковники и сделан флигель-адъютантом императрицы; в том же году пожалован чином генерал-майора и званием действительного камергера и получил помещение в Зимнем дворце. Первое время он не играл видной роли, но в 1787 г. Екатерина взяла его с собой в путешествие в Крым, и фавориту пришлось участвовать в беседах императрицы с разными сановниками и, наконец, присутствовать при ее свиданиях с императором Иосифом II и польским королем Станиславом-Августом. С этого времени Дмитриев-Мамонов начал принимать участие в делах государственных, хотя весьма ничтожное, так как не обладал ни умом, ни дарованиями. Императрица, однако, в 1788 г. назначила его своим генерал-адъютантом, обеспечила его имущественное положение, исходатайствовала ему графское достоинство Римской империи и, наконец, повелела присутствовать в совете. Положение Дмитриева-Мамонова казалось упроченным; но он неожиданно сам поколебал его, влюбившись в фрейлину, княжну Щербатову. Недоброжелатели фаворита поспешили довести об этом до сведения императрицы. 20 июня 1789 г. в "Дневнике" статс-секретаря Храповицкого записано следующее: "...перед вечерним выходом сама ее величество изволила обручить графа А.М. Мамонова с княжной Щербатовой; они, стоя на коленях, просили прощения и прощены". Жениху пожаловано 2250 душ крестьян и 100000 рублей и приказано на другой же день после свадьбы выехать из Петербурга. Поселившись в Москве, Дмитриев-Мамонов сначала был доволен своей судьбой, но через год им овладевает сожаление о потерянном блестящем положении; он решается напомнить о себе Екатерине, пишет ей жалостные письма, просит ее возвратить ему прежнюю благосклонность, позволить приехать в Петербург. Ответ императрицы скоро убедил его, что его надежды напрасны. Император Павел , к которому Дмитриев-Мамонов во время "фавора" относился почтительно, по восшествии своем на престол возвел его в 1797 г. в графское достоинство Российской империи, но не вызвал ко двору.
Дмитриев-Мамонов Матвей Александрович
________________________________________
ПРЕДЫДУЩИЕ СТАТЬИ [начало]
[конец] ПОСЛЕДУЮЩИЕ СТАТЬИ
Дмитриев-Мамонов Иван Ильич
Дмитриев-Мамонов Федор Иванович

Дмитриев-Мамонов Александр Матвеевич
Дмитриев-Свечин Николай Дмитриевич

Дмитриев Федор Михайлович (техник)
Дмитриева Валентина Иововна

Дмитриев Федор Михайлович (историк-юрист)
Дмитриевский Алексей Афанасьевич

Дмитриев Николай Дмитриевич (Оренбургский)
Дмитриевы

(-10) (-50) (-100) (-500) (-1000)
(+10) (+50) (+100) (+500) (+1000)

________________________________________

Дмитриев-Мамонов, граф Матвей Александрович - масон, сын фаворита императрицы Екатерины II , графа Александра Матвеевича Дмитриева-Мамонова (1790 - 1863). Получил домашнее образование. Служил в московском сенате. В 1812 г. Дмитриев-Мамонов сформировал на свой счет конный полк, за что был произведен в генерал-майоры и назначен шефом полка. Отличился в сражениях под Тарутином и Малоярославцем. В 1814 г. Дмитриев-Мамонов находился с полком за границей и здесь, вследствие, по-видимому, какого-то столкновения с местным населением в великом герцогстве Баденском, полк Дмитриева-Мамонова был, по повелению императора Александра I , расформирован. Вернувшись в Москву, Дмитриев-Мамонов присоединился к обширному "кружку недовольных". Сблизившись с М.Ф. Орловым и став членом французской масонской ложи, он вместе с Орловым задумал основать орден рыцарей русского креста. В составленной Дмитриевым-Мамоновым программе, озаглавленной: "Пункты преподаваемого во внутреннем ордене учения", выставлялось требование ограничения самодержавной власти посредством сената. Членами сената должны были быть лица, частью имеющие на это право в силу своего происхождения (200 наследственных магнатов), частью выборные от дворянства и городов. Без согласия сената государь не может создавать новые законы и отменять старые, устанавливать налоги, объявлять войну, заключать договоры, назначать на высшие должности. Предполагалась отмена крепостного права, введение "вольного книгопечатания", упразднение винного откупа и соляной монополии, уменьшение числа монастырей, наделение солдат землей по выслуге лет. В 1816 - 1817 годы Дмитриев-Мамонов составил новую программу преобразований, в которой проектируется учредить народное вече из двух палат: вельмож и мещан. Палата вельмож состоит из наследственных и выборных членов (свыше 600 членов). Нижняя палата в составе до 3000 человек, избирается от всех сословий, включая и сельское. Проект, по-видимому, предполагает республиканскую форму правления; о монархе в нем не упоминается. Орлов и Дмитриев-Мамонов делали некоторые шаги для привлечения членов в организуемый ими орден русских рыцарей, но, узнав о существовании тайного общества - "Союза спасения" (см. Декабристы), - отказались от своего проекта. Последние 40 лет жизни Дмитриев-Мамонов, страдая психически, жил очень уединенно в своем подмосковном имении. - См. В. Семевский "Политические и общественные идеи декабристов" (1909).
Звезда и смерть камергера Резанова

В начале июня 2003 года на Камчатку доставлен прах отважного путешественника – яхтенного капитана Зигмаса Жилайтиса, который вышел в кругосветное путешествие на яхте «Камчатка», чтобы повторить легендарных поход российских мореплавателей, совершивших 200 лет назад -- в начале XIX века -- первую в истории нашего Отечества «кругосветку», но, преодолев тысячи морских миль, он умер у берегов Коста-Рики. Этот поход завершали за него уже другие камчатские яхтсмены…
Имена адмиралов И. Крузенштерна и Ю. Лисянского, благополучно завершивших тот первый поход, навечно вписаны в историю российского флота.
Но мало кто в России знает имя человека, который был истинным руководителем и вдохновителем этой первой русской кругосветной экспедиции – имя Николая Петровича Резанова. Так тоже, к сожалению, нередко бывает в истории…

Душа в заветной лире сей прах пережила...

13 марта в Красноярске поминают Николая Петровича Резанова, скончавшегося здесь, посреди России, на пути из Русской Америки в Санкт-Петербург. Общество друзей Резанова (кажется, так оно называется? Или "любителей Резанова"? Да не суть важно...) говорило в интервью телевидению о том, что в Японии так чтят первого русского посла, что даже перевели книгу о нем. О том, что когда-нибудь на площади, где он был похоронен, воздвигнут памятник в виде колонны, у подножия которой будет сам Резанов, а на ее острие -- Кончита, его калифорнийская невеста, в виде парящего ангела. 10 миллионов на памятник пока нет, но он будет, будет... А тут еще какие-то вандалы погубили воздвигнутый любительницей Резанова на Троицком кладбище крест, на котором была, кажется, такая надпись: Николай Петрович Резанов: "Ты меня никогда не увидишь", Консепсия де Аргуэлло: "Я тебя никогда забуду". И годы их жизней.
Почему этот памятник возник на новом кладбище, трудно понять. Дама говорит, что, согласно ее личному расследованию, прах Резанова перенесли именно сюда, а дальнейшие исследования делать запретила, чтобы не беспокоить дух усопшего. А вот почему на одной неопознанной могиле два имени, как раз можно понять. Потому что поэт Вознесенский и композитор Рыбников написали рок-оперу "Юнона" и "Авось" про любовь Резанова и Кончиты. Эту оперу уже 25 лет танцуют и поют в московском Ленкоме Николай Караченцов с разными партнершами. Вот и решила сердобольная женщина похоронить несчастных любовников в одной могиле. И, правда, хорошо получилось: вдовец лежит с католической монахиней под одним православным крестом. Говорят, даже какой-то ковбой из Техаса приезжал, землю американскую на могилку привез. Там у них тоже любят истории про любовь...
Чтобы не возвращаться больше к имевшему так много последствий спектаклю, перескажу письмо студента из Питера Андрея Объедкина, который был на творческой встрече с Караченцовым и своими ушами слышал, что актер сообщил своим поклонницам, что героя рок-оперы назвали Николаем Петровичем в честь него, Николая Петровича Караченцова... Я бы не поверила, если бы не услышала по телевизору, как Караченцов утверждал, что Резанов отправился в первое кругосветное путешествие на кораблях "Юнона" и "Авось". Наверное, артист очень бы удивился, узнав, что рожденного в 1764 году мальчика, сына Петра Резанова, нарекли Николаем. И он действительно возглавил в 1803 году первое кругосветное путешествие россиян, только корабли назывались "Надежда" и "Нева", а на "Юноне" Резанов ходил из Русской Америки в Калифорнию. Потом он построил в Америке тендер "Авось" и отправил на нем двух славных моряков, Хвостова и Давыдова, отомстить японцам за поруганное достоинство. Те так почистили Курильские острова, что японцы до сих пор проклинают Резанова. Впрочем, разве важны такие подробности для большого искусства? Вот мексиканцы собрались снять телесериал про любовь Кончиты и русского камергера, пригласили на главную роль Олега Меньшикова, а поэт Вознесенский и режиссер Захаров предъявили... авторские права на сюжет. То есть не принадлежит больше никому, кроме них, Николай Резанов, русский дворянин хорошего, но бедного рода. Который служил в гвардии, стоял на карауле у спальни Екатерины Второй и был примечен старушкой-императрицей столь основательно, что последнему фавориту Зубову не оставалось ничего другого, как отправить красавца в далекий Иркутск с непременным условием: вернуться женатым. И Резанов женился. На 14-летней дочери купца Шелехова Анне Григорьевне. Взял за нее большое приданное, построил собственный дом в Петербурге и получал огромные деньги от сибирских купцов за то, что стал представлять их интересы при дворе. А купцы те были владельцами Русской Америки. Это они водрузили на американском континенте русский флаг.
При масоне Павле I Резанов стал масоном и командором ордена Мальтийского креста. При Александре I вошел в число ближайших друзей царя, которые замыслили либеральные реформы в России. Карьера летела ввысь. Вот он уже действительный камергер и обер-прокурор правительствующего сената... Но в 1802 году купеческая дочь Анна умерла при родах, оставив мужа в неописуемой печали. Чтобы излечить черную меланхолию, император советует Резанову развеяться в кругосветном путешествии. И он уходит в плавание с верительными грамотами чрезвычайного посланника в Японию и полномочиями министра Русской Америки. Только кругосветка не стала приятным времяпрепровождением. В Петербург, к своим детям, Резанов не вернулся. Камергеру суждено было пережить позор и унижения, его славу и награды присвоили другие, а могилу в Красноярске забыли. Потом в Америке романтик Брет Гарт напишет поэму, посвященную монахине, прождавшей своего жениха 50 лет...

Такая вот песня

Моя история с Резановым началась 17 лет назад. Я сидела в декретном отпуске и в одиночестве слушала дефицитную по тем временам пластинку "Юнона" и "Авось". Когда начиналась ария Резанова "Ты меня на рассвете разбудишь, проводить, необутая, выйдешь...", меня начинали душить рыдания. Ну, не только оттого, что мне жаль было Николая и Кончиту. Просто мой муж уезжал на съемки тунгусского метеорита, я вышла, босая, проводить его в коридор нашей коммуналки, и он сказал, что я простыну. И, в общем-то, у меня не было никаких оснований предполагать, что я его никогда не увижу, но все-таки томное предчувствие трагической любви при словах романса "Ты меня никогда не увидишь..." заставляло меня снова и снова лить слезы. Беременные женщины вообще плачут легко. Но состояние это хорошо тем, что скоро проходит. Вернулся из командировки муж, в срок родилась моя доченька, а история Резанова засела у меня в мозгу просто как неоконченное дело: коль судьба занесла меня в Красноярск, нужно будет навестить могилу камергера. И я отправилась на поиски его последнего приюта. Но тут начинается уже другая история.
Во-первых, оказалось, что могила на старом кладбище действительно была. С солидным памятником из гранита, с величественной надписью, отлитой из чугуна, и коринфской вазой -- символом печали. Только памятник тот сгинул еще в 1937 году. Как рассказали пожилые краеведы, эта ваза мешала юным парашютистам ОСВОДа прыгать со шпиля старого Воскресенского собора. К пятидесятым годам могилка и вовсе затерялась среди таких же старых захоронений. Кладбища в Сибири никогда особо не почитались. Люди сюда приезжали не по своей воле, умирали нелепо, а живые на очередной забытый всеми гроб ставили другой -- по рыхлой земле зимой ведь легче копать... В общем, в 1957 году на месте старого кладбища решили построить Дом молодежи. В Москве как раз Фестиваль молодежи и студентов проходил, установка партии была -- все внимание подрастающему поколению, вот и откликнулись сибиряки горячим комсомольским порывом. Студентам пединститута, как будущим историкам, была доверена честь складывать старые кости в ящики для перезахоронения на современном кладбище. Вспоминают, что разрыли они тогда интересный гроб: снаружи железный, а внутри другой -- деревянный. Когда открыли, лежал там хорошо сохранившийся покойник -- в черном фраке, при шпаге и... в белых тапочках. Когда веселые комсомольцы стали этими тапочками швыряться, один из преподавателей прикрикнул на них, сказав, что это, возможно, прах Николая Петровича Резанова. Тапочки вернули на место (кстати, надеты они были на лакированные туфли), и машина из музея увезла куда-то необычный гроб. Кто в нем находился и что было с прахом дальше -- неизвестно. Потому что с 1957 года времени прошло много. Ведь даже меня тогда не было на свете (хотя многие уверены, что я -- участница Октябрьской революции, но, увы...). В общем, когда я стала разыскивать директора музея той поры Глузскую, оказалось, что она уже дряхлая старушка. Которая потом и вовсе умерла. Кстати, и Дом молодежи на месте кладбища тогда так и не построили. Гораздо позднее на том месте воздвигли Большой концертный зал. Потому что было дано новое указание партии: "Сибири -- высокую культуру!"

Русское путешествие

Вот пишу и боюсь -- вдруг эта статья попадет в рубрику "Хочу все знать с Иваном Федоровичем Крузенштерном"... Потому что пришла пора рассказать о том, кто в действительности был командиром первой кругосветной экспедиции россиян 1803-1805 гг.
Ну, во-первых, экспедиция была не прогулочная, она была организована Российско-американской компанией с целью доставить грузы в Америку более дешевым морским путем. Финансировала экспедицию эта самая компания, а не государство. На ее деньги были закуплены в Лондоне два корабля -- "Леандра" и "Темза", переименованные в "Надежду" и "Неву". Сначала компания назначила командовать экспедицией капитана Крузенштерна. Но после того как Резанов решил сам отправиться в вояж, начальником был назначен он. Такой оборот дела не устраивал И.Ф. Крузенштерна, и после отплытия он стал искать ссоры с Резановым.
Вот как описывал это путешествие на корабле "Надежда" сам Николай Петрович: "Спустя несколько времени прибыли с "Невы" капитан-лейтенант Лисянский и мичман Берг, созвали экипаж, объявили, что я самозванец, и многие делали мне оскорбления, которым при изнуренных уже силах моих повергли меня без чувств. Вдруг положено вытащить меня на шканцы к суду. Лежа, почти без сил, ответил я, что не могу идти по приказанию его. Потом прибежал капитан. "Извольте идти и нести ваши инструкции", -- кричал он. Я отвечал, что прошу оставить меня в покое, но слыша крик и шум: "Что, трусит? Мы уж его!", решился идти с высочайшими повелениями. Увидя в шляпе Крузенштерна, приказал ему снять ее, хотя из почтения к императору. Прочтя им высочайшее ко мне повеление начальства, услышал хохот и вопросы: "Кто подписал?" Я отвечал: "Государь наш Александр" -- "Да кто писал?" -- "Не знаю", -- сказал я. "То-то не знаю, -- кричал Лисянский, -- мы хотим знать, кто писал, а подписать-то знаем, что он все подпишет".
Все подходили ко мне со словами: "Ступайте, ступайте с вашими указаниями, нет у нас начальника, кроме Крузенштерна". А лейтенант Ротманов добавил: "Он у нас будет хозяином в своей койке, -- и, ругая по-матерну, кричал: -- Его, скота, заколотить в каюту". Я едва имел силу уйти в каюту и заплатил жестокой болезнью, во время которой доктор ни разу не посетил меня. Ругательства продолжались, и я принужден был, избегая дальнейших дерзостей, сколь ни жестоко мне приходилось проходить экватор, не пользуясь воздухом, никуда не выходить до окончания путешествия из каюты своей".
На Камчатке началось следствие по бунту на корабле. Чтобы не позорить честь экспедиции, Резанов принял извинения Крузенштерна и решился идти с ним на "Надежде" в Японию.

Японский позор

Резанов прибыл в Страну восходящего солнца с подарками и верительными грамотами императора, со спасенными во время шторма японцами и полной уверенностью в успехе своей дипломатической миссии. По законам европейской цивилизации его должны были принять с распростертыми объятиями. Но полгода русского посла продержали в тюрьме, а корабль -- под арестом, в гавани Нагасаки. Подарки от императора не приняли, а спасенные японцы настолько не хотели покидать борт корабля и возвращаться на родину, что несколько раз пытались сделать харакири.
Все это имело историческую подоплеку. Япония была открыта португальцами в первой половине ХVI века. Радушно принятые японцами и местным князем, португальцы с огромными барышами продали свои товары и благополучно вернулись, принеся известие о необычайных богатствах открытой ими страны. С португальцами и испанцами прибыли туда и неизменные спутники их -- католические миссионеры. Преследуя, как и всюду, не только религиозные, но и политические цели, они вмешивались во внутренние дела страны, чем вызвали эдикт 1639 года, в силу которого все христиане изгонялись из пределов Японии и всякому японцу под страхом смертной казни воспрещалось иметь сношение с "позорным племенем христианским". В том же указе о запрещении иностранцев на территории страны говорилось о том, что и японцам нечего делать за пределами острова. А каждый, кто ослушается, при возвращении на родину будет подвергнут суду и казнен как предатель. Вот потому-то спасенные японцы предпочли харакири возвращению на родную землю.
Оставались в Японии только голландские купцы, которые за коммерческий интерес ползали на четвереньках перед мелкими японскими чиновниками, показывали им свои личные письма домой для цензуры и не смели сделать ни одного шага за пределы отведенной им территории.
Миссия русского посольства во главе с Резановым осенью 1804 года окончилась провалом. Да иначе и быть не могло. Среди множества других причин Резанов указал в письме императору главную: Россия не имела в Тихом океане своей эскадры. Как он и предсказал, американская эскадра Перри, которая в 1867 году доставила посольство США, смогла одним своим присутствием убедить японцев немедленно начать торговлю.
После Японии "Надежда" с Крузенштерном вернулась в Петербург. Капитан-лейтенант получил награды и славу, издал журнал путешествий. Но до конца своей жизни (а умер он в 1846 году 76 лет от роду в чине адмирала, директора Московского кадетского корпуса) питал ненависть к Резанову и винил посланника во всех неудачах.
А Резанов на бриге "Мария" после Японии отправился к берегам Америки.

Пьяная республика

Екатерина Вторая не одобрила планов иркутского купца Григория Шелехова по расширению страны на американский континент -- дай бог Сибирь освоить. Но Шелехов со товарищи уже сходили к американским островам, вернулись с богатым грузом пушнины и, обогатившись, не собирались отступать. Благодаря Резанову, они добились признания. Павел I издал указ о переносе правления компании в столицу, Александр I стал акционером Русско-американской компании.
Резанов был в Америке впервые. По рассказам купцов, там должна была быть страна свободы, но он увидел "пьяную республику" с опухшими от цинги и голода людьми. Камергер прибыл в Америку с книгами для школ, которых не было. Не было больниц и судов. Зато были постоянные набеги диких индейских племен, вырезавших до последнего человека и без того малолюдные поселения. В 1805 году в Русской Америке жило 470 русских на грани голодной смерти.
Николай Петрович понимал, что нет будущего у этих земель, если не найти надежного поставщика продуктов. Он покупает у бостонского капитана Вульфа судно "Юнона" и отправляется к берегам теплой Калифорнии. Это было очень опасно. Калифорния в то время принадлежала Испании, союзнице Наполеона. Шел 1806 год, Россия числилась противником Наполеона, с минуту на минуту ждали вестей о начале военных действий и русский корабль вместе с командой вполне мог погибнуть от пушек крепости Сан-Франциско. Но Резанов рискнул. И его корабли пропустили в гавань Сан-Франциско. Благодаря личному мужеству и обаянию он добился переговоров и сумел расположить к себе испанцев так, что вскоре в его честь были даны балы, а губернатор Калифорнии плясал на них вместе с русскими моряками.
Только католические монастыри, которые владели большей частью земель, не спешили заключать договор о поставках продуктов. И тогда Резанов делает козырный ход. Он начинает ухаживать за влюбленной в него дочерью коменданта Сан-Франциско и делает ей предложение. Родители были в ужасе. Жениху -- 40, их дочери -- 14 лет. Он -- православный, она -- католичка. Но девочка своей решимостью выйти замуж "за русского принца" сумела преодолеть все запреты. К нашим кораблям потянулись столько подвод с продовольствием, что трюмы уже не вмещали зерно, масло, соль. Будущий зять коменданта крепости стал для монахов перспективным партнером по бизнесу. И вопрос о том, вернется ли он для заключения брака с Кончитой, просто не стоял. Он поклялся, что добьется разрешения на брак у своего императора. Просто судьба остановила этот полет...

Любил и плакал

Дилетантам везет, это точно. Когда я 15 лет назад попыталась найти в Государственном архиве Красноярска хоть какие-то документы Резанова, мне говорили, что ничего, кроме записки о ясаках, там нет. В отчаяния стала смотреть микрофильмы с архивами купца Юдина и вдруг наткнулась на строки письма какого-то Н.Р. брату: "Из калифорнийского донесения моего не сочти, мой друг, меня ветреницей. Любовь моя у вас в Невском, под куском мрамора, а здесь -- следствие энтузиазма и новая жертва Отечеству. Консепсия мила, как ангел, прекрасна, добра сердцем, любит меня, я люблю ее и плачу о том, что нет ей места в сердце моем. Здесь, друг мой, как грешник на духу каюсь, но ты, как пастырь мой, СОХРАНИ ТАЙНУ".
Открутив назад пленку, я прочла начало письма:
"От генваря 24 дня 1807.
Наконец я в Иркутске! Лишь увидел город сей, то и залился слезами. Милый, бесценный друг мой живет в сердце моем одинаково! Я день, взявшись за перо, лью слезы. Сегодня день свадьбы моей, живо смотрю я на картину прежнего счастья моего, смотрю на все и плачу..."
Это было последнее письмо Резанова. Через две недели он уедет из Иркутска навстречу своей гибели. Этого письма, давшего ключ к разгадке любви камергера, историки не знали. Я ж говорю, дилетантам везет... Года два назад я разместила это письмо в интернете, и мне пришел вопрос из программы "Намедни". Парфенов готовил программу о Резанове и редактор беспокоился: так кого же любил камергер?
Сам Резанов затруднялся ответить на этот вопрос. В Иркутске он плачет об Анне. Но если бы судьба дала ему шанс добраться до императора, он бы взял разрешение на брак с католичкой. И, может, Кончита стала бы хорошей мачехой его детям. А рожденные в новом браке дети стали бы правителями Русской Америки, которая простиралась бы от Аляски до Калифорнии. Но камергер погиб, Кончита ушла в монастырь, а Русскую Америку в 1867 году продали Соединенным Штатам. Можно бы сказать, что вот и вся история. Несчастная история жизни и любви, которая случилась почти 200 лет назад и которая откликается щемящей нотой и заставляет поэтов писать поэмы о невозможности счастья, а сердобольных женщин -- ставить нелепые памятники на кладбище... Да разве можно долюбить? Даже если пойти с любимой под венец и согреваться десятилетиями под одним одеялом, вырастить детей и внуков, разве успеть долюбить? Поэтому и отзывается та далекая история в каждом из нас.
Выходит из моды рок-опера. И кажется странным спектакль с постаревшим Николаем Караченцовым, который, задыхаясь и не утирая с лица пот, насилует под песни юную невесту. И постаревший поэт Вознесенский пишет очередную изящную вещицу, на которую находится все меньше читателей. И академик Николай Болховитинов, подаривший когда-то поэту сюжет, но после прочтения поэмы рассорившийся с ним из-за поэтических вольностей, устало пишет мне письмо, что больше не будет заниматься Резановым. Есть ведь в мире другие герои. Я тоже давно занята другими темами и стараюсь не ввязываться в споры, когда будет поставлен в Красноярске памятник Резанову. Да поставят, наверное, когда-нибудь. Даст бог -- не жуткую фаллическую колонну с наколотым ангелом... Что от этого изменится? Улучшится городской пейзаж, молодоженам будет куда привозить цветы... Все, что могло произойти с Резановым в Красноярске, уже случилось 195 лет тому назад.

Послесловие. Есть ли у Резанова потомки?

Можно, конечно, сказать возвышенным стилем, что, мол, он и так след в истории оставил. Но ведь всегда интересует другое, что стало с его детьми, остались ли прямые наследники Николая Петровича? О сыне Петре мы пока знаем только то, что он был принят в пажеский корпус. Дочь Ольга вышла замуж за генерала Кокошкина и в 26 лет умерла от родов. Так же, как и родившая ее мать. Кажется, следы обрываются. Но год назад я получила письмо из Санкт-Петербурга от Катерины Николаевны Резановой: "О том, что это наш предок, как-то упомянул мой дедушка, и слова его запали мне в душу. Случился этот разговор как раз в Некрополе Александро-Невской лавры, где действительно есть несколько могил Резановых. Никаких доказательств своего родства я, УВЫ, не имею. Да и о чем может идти речь, если революция исковеркала жизни и судьбы стольких русских семей. Ни документов, ни фотографий, ни даже каких-то семейных легенд не сохранилось, все выброшено и забыто, стерто из памяти. Последний известный мне предок по отцовской линии -- Павел Резанов (мой прадед) был расстрелян в 1922 году. Вот что я о нем знаю: он был третьим сыном в семье. По традициям того времени старший брат был военным, средний -- чиновником, а младший закончил в Петербурге Духовную семинарию, женился на дочери священника из Ярославской губернии и унаследовал его приход. Там и родился мой дед Серафим Павлович, его братья, Сергей и Федор, и сестра Галина. Потом братья перебрались обратно в Петербург, к родственникам, с тех пор здесь и живем.
А кто я сама? ...Мне 23, год назад закончила СПбГУ (бывший ЛГУ, то есть государственный университет), кафедру экономической географии, писала диплом о выборах (по электоральной географии). Работала несколько лет на радиостанциях Петербурга, сейчас занимаюсь больше IT-менеджментом, рекламой.
Ну откуда в этой личности (я камергера имею в виду) столько притягательности и каких-то качеств, вызывающих уважение и признательность?".
Мне очень хочется, чтобы Катя оказалась из "тех" Резановых. Все-таки очень хорошо, если человек уходит не просто в поэму, а продолжается в своих потомках. И гены, складываясь непостижимым образом, вдруг воскрешают в правнуках жившего 200 лет назад деда...
Наталья Ольхова