Батурин Иоасаф

Иоасаф Батурин
Рассказ о нем лучше всего начать со слов императрицы Екатерины II уже после смерти Иоасафа Андреевича: «Что касается до Батурина, то замыслы его дела вовсе не шуточны. Я не читала после и не видала его дела, но мне сказывали наверное, что он хотел лишить жизни императрицу, поджечь дворец и, воспользовавшись общим смущением и сумятицею, возвести на престол великого князя. После пытки он был осужден на вечное заключение в Шлиссельбурге, откуда, в мое царствование, пытался бежать и был сослан на Камчатку, а из Камчатки убежал вместе с Беньевским, по дороге ограбил Формозу и был убит в Тихом океане».

Странно, что в книге С. В. Максимова «Сибирь и каторга» о Батурине всего лишь несколько строчек: «В 1749 году поручик Бутырского полка Иоасаф Батурин послан был в Камчатку за то, что предложил свои услуги великому князю Петру Федоровичу возвести его на престол при жизни тетки». Очень неполно, да и неточно.

Но вот некоторые подробности из современного уже источника: «...Батурин был подпоручиком Ширванского полка. После разжалования и ссылки в Сибирь долго тянул солдатскую лямку, снова дослужился до подпоручика, теперь уже Шуваловского полка, размещенного под Москвой. И снова арест: «сумасшедший дворянин» пытался привлечь к участию в дворцовом перевороте мастеровых людей, за 25 лет до Пугачева поднимал народный бунт. Во время пребывания Елизаветы в Москве, летом 1749 года, Батурин, офицер полка, вызванного для усмирения рабочих людей суконной фабрики Болотина, задумал с помощью солдат и восьмисот бастующих мастеровых заточить Елизавету, убить Разумовского и возвести на престол Петра Федоровича — впоследствии Петра III. «Его высочество мог бы всякому бедному против сильных защищение иметь»,— говорил Батурин.

«Московский агитатор» — назвали Батурина в одном из русских журналов в конце XIX века. «Агитатор» после «крепкого содержания» в тюрьме еще 16 лет, с 1753 до 1769 года, просидел «безымянным колодником» в Шлиссельбурге. Ночами в тюремном окне искал Батурин звезду своего императора, чтобы поговорить с ней. В 1768 году Батурин написал письмо Екатерине и за это по старинному пути колодников, через Сибирь и Охотский порт, прибыл в Большерецк в 1770 году...— все это вы можете прочесть в книге «Облик далекой страны» А. Б. Дэвидсона и В. А. Макрушина.

Увы... Многое было в этой истории совсем не так. По крайней мере, материалы Центрального государственного архива древних актов, где хранится дело «О подпоручике Иоасафе Батурине, замыслявшем лишить престола императрицу Елизавету в пользу великого князя Петра Федоровича», говорят о другом.

Иоасаф Андреевич был сыном поручика Московской полицмейстерской канцелярии. В 1732 году он поступил в Шляхетский кадетский корпус, а в 1740-м — выпущен прапорщиком в Луцкий драгунский полк и прослужил здесь семь лет.

В феврале 1748 года случилось так, что десятая рота, в которой проходил службу Иоасаф, осталась без командира, и Батурин по собственной инициативе принял командование ротой, полагая, что он этого вполне достоин. Но не тут-то было — полковник Элнин уже назначил нового командира роты. Батурин принял того в штыки и заявил своему полковому командиру примерно следующее: «Напрасно-де, господин полковник, изволишь меня обижать. Я-де хороший командир и беспорядков у меня не видывали». И, к слову, добавил, что ежели его не назначат командиром, то он тогда будет вынужден просить у генерал-инспектора, когда тот прибудет в полк, аудиенции и покажет генерал-инспектору все непорядки в полку, а также расскажет все драгунские обиды. Полковник в бешенстве заорал: «Арестовать! Сковать! В «Тихомировку» его!» «Тихомировка» — полковая тюрьма, где, в нарушение устава, полковник Элнин уже однажды продержал прапорщика Тихомирова.

— Я такого не заслужил, чтоб меня ковать и в тюрьму сажать,— резко ответил Батурин и отказался сдать свою шпагу полковнику.
Тогда его посадили, согласно военным «регулам», под домашний арест. Батурин поначалу было смирился, но на следующий день пришел в полковую канцелярию и в присутствии всех обер-офицеров обвинил полковника Элнина в государственной измене.

Как выяснило следствие, донос Батурина оказался ложным — единственный свидетель прапорщик Федор Козловский отказался подтвердить обвинение Батурина в том, что Элнин оскорбил «блаженныя памяти вечно достойныя» покойную императрицу Анну Иоанновну, которая, по известным причинам, не жалела ничего для герцога Курляндского.

Но... «за те его непорядочные поступки велено лиша его Батурина прапорщичья чина и патента послать в казенные работы на три года, а по прошествии попрежнему в полк до выслуги в драгуны». И вот тут-то произошла роковая заминка, вероятно, в ожидании утверждения приговора на высшем уровне — и Батурина даже освободили из-под стражи, отдав его на поруки. Тут ему пришел и чин подпоручика в соответствии с «регулом» за выслугу лет. И все это было как ковш холодной колодезной воды, которую выплеснули всю без остатка на раскаленные камни души подпоручика без чина, арестанта-казенника, честолюбца, каких только поискать еще в отечественной истории. Но пришел приказ снова взять Батурина под караул.

Этот арест имел для Иоасафа Андреевича роковое значение — тут же в тайную канцелярию явились прапорщик Выборгского полка Тимофей Ржевский и вахмистр Пермского драгунского полка Александр Урнежевский и донесли, что Батурин подбивал их, заручившись поддержкой и денежной помощью великого князя Петра Федоровича, поднять фабричный московский люд и «находящихся в Москве Преображенских батальонов лейб-компанию», а там, дескать, «заарестуем весь дворец — ...Алексея Григорьевича Разумовского где не найдем и его единомышленников — всех в мелкие части изрубим за то, что-де от него, Алексея Григорьевича, долго коронации нет его императорскому высочеству, а государыню-де императрицу до тех пор из дворца не выпускать, пока его высочество коронован не будет».

Что же имел против императрицы Елизаветы прапорщик Луцкого драгунского полка Батурин? Ничего. Он был согласен, чтоб «Ея императорское величество была при своей полной власти как ныне есть, а его бы высочество с повеления Ея императорского величества имел только одно государственное правление и содержал бы армию в лучшем порядке...». То есть Батурину нужен был на троне человек, который бы двинул вперед его, батуринскую, военную карьеру.

Весь гнев Батурина направлен был лишь против графа Разумовского. Что же его так раздражало? То, что Разумовский, сын простого казака, певчий императорского хора, оказался у кормила власти, любимцем императрицы? Допустим. Но что именно — зависть к успехам любовника-счастливчика или справедливое чувство гражданского негодования по поводу всех этих фаворитов-лизоблюдов, приближенных к трону, чувство, которое испытывали все истинные сыны Отечества, владело Батуриным? О России ли думал он, о застое, духовном и экономическом, который переживала страна?

А вот и ответ самого Батурина: «... хотел он, Батурин, показать его сиятельству свою услугу, но только он до его сиятельства не допущен и придворным лакеем из покоев его сиятельства выслан с нечестью и думал он, Батурин, что так его нечестиво выслать приказал его сиятельство».

Вот так, а приласкал бы, приголубил — и никаких тебе кровавых заговоров.

Четыре года сидел Батурин в подземелье тайной канцелярии под крепким караулом, ожидая конфирмации, но ее не последовало — видимо, Елизавета была согласна с приговором — и в 1753 году Иоасаф Андреевич переведен в Щлиссельбургскую крепость, в одиночную камеру, на вечное содержание...

Через 15 лет, проведенных в одиночке, он передал с молодым солдатом Федором Сорокиным письмо, которое «полковник» просил передать самолично царю или царице.

Это было в 1768 году, когда уже правила Екатерина II.

Прочитав письмо Батурина, императрица очень разгневалась. Как посмели ей напомнить о том, кто столько лет приходился ей мужем и с кем было покончено раз и навсегда, чьи кости уже давно сгнили, как должна была сгнить и сама память, но ползут и ползут чьи-то лживые слухи о том, что он жив и — на тебе! — явится на суд божий...

17 мая 1769 года обер-прокурор Вяземский, исполняя монаршью волю, положил перед Екатериной указ о судьбе Батурина, где предписывалось «послать его в Большерецкий острог вечно и пропитание же ему тамо иметь работою своею, а притом накрепко за ним смотреть, чтоб он оттуда уйтить не мог; однако же и тамо никаким его доносам, а не меньше и разглашениям никому не верить».

«Быть по сему»,— начертала Екатерина, но точку в скитаниях Батурина судьба поставит еще не скоро.

Из Охотска на Камчатку Батурина отправили отдельно от всех на галиоте «Святая Екатерина», так что, вероятнее всего, он ничего не знал о намерениях Беньевского, Винбланда, Степанова и Панова захватить галиот «Святой Петр» и бежать на нем за границу.

Но в большерецком бунте Батурин принял самое активное участие, за что и получил в конце концов столь желанный и долгожданный чин полковника, в коем и числился по реестру экипажа мятежного галиота, вторым по списку после своего предводителя.

И еще одна неточность в записках Екатерины Великой — не был Батурин убит в Тихом океане при ограблении Формозы, а умер 23 февраля 1772 года при переходе из Кантона во Францию.
В Луцком драгунском полку служил безвестный прапорщик, сын поручика московской полицмейстерской канцелярии, окончивший в 1740 году Шляхетский корпус (где учились вместе с ним будущие государственные деятели А.Н.Сумароков, А.В.Олсуфьев, М.Н.Волконский...).

Это был Иоасаф Андреевич Батурин, которого в ХIХ веке один из русских журналов назовет даже агитатором будущей бури, подразумевая бурей, конечно же, революцию, народный бунт.

Семь лет прослужил честолюбивый Батурин, воспитывавшийся в привилегированном учебном заведении, без какого-либо продвижения по служебной лестнице.

Вот это-то и привело к конфликту сначала с командиром полка, а позже - и с императрицей. Дело "О подпоручике Иоасафе Батурине, замышлявшим лишить престола императрицу Елизавету в пользу великого князя Петра Федоровича" мне также удалось обнаружить в Центральном государственном архиве древних актов - ЦГАДА, фонд 6, опись 1, единица хранения 377.

В феврале 1748 года случилось так, что десятая рота, в которой служил Батурин, осталась без обер-офицера, и Батурин, не долго думая, по собственной инициативе принимает на себя командование, полагая, что он вполне этого достоин. Но не тут-то было - полковник Элнин уже назначил нового командира роты, и вовсе это был не Батурин.

Обидевшись, Батурин принял того в штыки, а полковому командиру заявил примерно следующее: "Напрасно де, господин полковник, изволишь меня обижать. Я де хороший командир и беспорядков у меня не видывали." И, к слову, добавил, что ежели его не назначат командиром, он будет просить у генерал-инспектора, когда тот прибудет в полк, аудиенции, пригрозив, что покажет генерал-инспектору все непорядки в полку и расскажет ему все драгунские обиды.

Полковник в бешенстве заорал: "Арестовать! Сковать! В "Тихомировку" его!" "Тихомировка" - полковая тюрьма, где в нарушение устава, полковник Элнин уже однажды продержал такого же, как Батурин, прапорщика Тихомирова. И ничего - сошло.

- Я такого не заслужил, чтобы меня ковать и в тюрьму сажать, - резко ответил Батурин и отказался сдать свою шпагу полковнику.

Тогда его посадили, согласно военных "регул", под домашний арест. Батурин поначалу было смирился, но на следующий день пришел в полковую канцелярию и в присутствии всех обер-офицеров заявил, что знает о полковнике Элнине государево "Слово и Дело", то есть имеет факты о совершении полковником преступления против трона.

Но, как выяснило следствие, донос оказался ложным (хотя, я думаю, при Анне Иоанновне все бы сработало, просто Батурин не учел фактор времени - политической конъюктурности) - единственный свидетель прапорщик Федор Козловский отказался подтвердить обвинение Батурина в том, что фон Элнин оскорбил "блаженныя памяти вечно достойныя" покойную императрицу Анну Иоанновну, которая, по известным - то бишь, амурным - причинам, не жалела ничего для некоего герцога Курляндского - то есть своего фаворита - Бирона.

Эти "известные причины" полковник Элнин, по словам Батурина, опохабил одним откровенным жестом, за что его стоило сослать в Сибирь.

Но... "за те его непорядочные поступки велено лиша его Батурина прапорщичья чина и патента послать в казенные работы на три года, а по прошествии определить попрежнему в полк до выслуги в драгуны."

Ждали только решения императрицы. Оно затягивалось. Батурина даже освободили из-под стражи и передали на поруки. В это же время - в соответствии с "регулом" и выслугой лет пришел ему и новый чин - подпоручика. Казалось бы, все меняется к лучшему, но - опять двадцать пять: как праздношатающегося Батурина снова взяли под караул.

И этот новый арест имел для Батурина роковые последствия - тут же в тайную канцелярию явились прапорщик Выборгского полка Тимофей Ржевский и вахмистр Пермского драгунского полка Александр Урнежевский и чистосердечно покаялись в том, что Батурин подбивал их, заручившись поддержкой и денежной помощью великого князя Петра Федоровича, поднять фабричный московский люд и "находящихся в Москве преображенских батальонов лейб-компанию", а там, дескать, "заарестуем весь дворец - ... Алексея Григорьевича Разумовского где не найдем и его единомышленников - всех в мелкие части изрубим за то что де от него Алексея Григорьевича долго коронации нет его императорскому высочеству, а государыню де императрицу до тех пор из дворца не выпускать пока его высочество коронован не будет."

Что же имел против Елизаветы прапорщик Луцкого драгунского полка Батурин? Ничего!

Он даже был согласен "чтоб Ея императорское величество была при своей полной власти как ныне есть, а его б высочество с повеления Ея императорского величества имел только одно государственное правление и содержал бы армию в лучшем порядке, не так как оная ныне имеетца и ежели де не бунтом итти, то де его высочеству коронации никогда не бывать для того что де до той коронации Алексей Григорьевич Разумовский не допустит и того де ради хотя малую партию а зберу и наредя их в маски поехав верхами и улуча Алексея Григорьевича на охоте одного или при малой свите что протчие де псари ездят по кустам и с тою мелкою свитою изрубим или другим каким-нибудь манером смерти его имать буду только де мне один он и надобен(выделено мною - С.В.) причем он Батурин того Ржевского уверял, что он во всем том был ему согласен за что де мы от его высочества В НАГРАЖДЕНИЕ И ПО ГОЛУБОЙ ЛЕНТЕ ПОЛУЧИТЬ МОЖЕМ (выделено также мной - С.В.)".

То есть, как видим, Батурину нужен был на троне тот человек, который бы двинул вперед его, батуринскую, военную карьеру, потому что де годы шли, а самостоятельно де эта карьера что-то не двигалась, как у других...

"...ежели б армия была, - говорил на допросе сам Иоасаф Андреевич, -под предводительством его императорского высочества, то б всякий солдат, видя его высочество при той армии, всякой самого себя храбрости предал и уповал бы всяк, что его монарх присутствует при войне и больше б храбрых оказий и поступок против своих неприятелей делали, а в государственном бы правлении мог его высочество ВСЯКОМУ БЕДНОМУ ПРОТИВУ СИЛЬНЫХ ЛИЦ ЗАЩИШЕНИЕ УЧИНИТЬ (вот это и было лейтмотивом, а не предыдущий бред о храбрости воинства - С.В.)"

Но в главном Батурин в общем-то, нужно это признать, прав - не таланты и доблесть, не отвага и честь являлись, как мы видим из многочисленных примеров, основой для движения людей вверх по служебной военной или гражданской лестнице в России времен правления Екатерина I, Анны Иоанновны, Анны Леопольдовны, Елизаветы Петровны...

Все эти благородные качества становились угодными трону лишь в условиях, говоря современным языком, экстремальных, но таковых условий не было, ибо после реформ Петра Великого наступило для России время глухого затишья, какое сравнимо разве что с тишиной мрачных сырых подземелий...

Вверху жили, веселились, любили, торжествовали и властвовали... А внизу - внизу жила вся остальная Россия, в том числе и батурины, которые, также, как и те, что наверху, чего-то хотели от жизни.

Чего-то и для кого-то - вот основная суть любого государственного переворота, любого преобразования, любой гражданской или сугубо индивидуалистской позиции.

Но, как видим, против Елизаветы Петровны Батурин, в принципе, ничего не имел против и ни на что, кроме армии, не посягал. А вот против Разумовского он был настроен категорически.

Что же его так раздражало? То, что он - сын простого казака, певчий императорского хора - оказался у кормила власти, будучи бесталанным государственным деятелем, но фаворитом императрицы?! Допустим.

Но что именно - зависть от успехов любовника-счастливчика или справедливое чувство негодования по поводу всех этих фаворитов-лизоблюдов, приближенных к трону, которое во все времена и при всех правящих режимах испытывали истинные дети своего Отечества!!?

О России ли думал он, о застое, духовном и экономическом, который после Петра переживала страна, пока то одна, то другая императрица тешилась в любви, потеряв голову от своего крохотного, в ущерб стране, а потому низменного и ничтожного, счастья, растрачивая миллионы на любовные утехи и всякую службу во имя и благо России переводя в разряд заурядного камер-лакейства...

А вот и ответ самого Батурина: "...злоумышленное де убивство на Алексея Григорьевича начал он Батурин иметь и имел с такого случая, что в июле месяце после Троицкого похода приходил он к его сиятельству во дворец с таким намерением, что его сиятельству объявить дабы его сиятельство приказал с ним Батуриным послать кого верного и наведатца ходя с ним Батуриным в подлом нехорошем платье в Москве по всем местам, что о его сиятельстве в народе говорят для того что де в разные де времена бывал он Батурин в кабаках и в других местах где де бывшие лейб-компании гренадеры, а имен и прозвищ их не знает и в лицо признать их не может, и другие разных чинов люди и всякая подлость бранивали его сиятельство всякою скверною бранью и лейб-компании де гренадеры говаривали, что де его сиятельство посылает их в Кизляр за напрасно и обижены де все гренадеры от его сиятельства от награждения Ея императорского величества деревнями и тем де хотел он Батурин оказать его сиятельству услугу, но только он до его сиятельства не допущен и придворным лакеем его сиятельства выслан с нечестью и думал он Батурин что так его нечестиво выслать приказал его сиятельство..."

Вот так - а приласкал бы, приголубил и никаких тебе кровавых заговоров, пустили б как ищейку по вонючим кабакам и подвалам - вообще счастлив был бы, а заложил, выследил, предал кого - так бы и руки лизал хозяину за ленточку голубую или муаровую, надетую вместо ошейника...

А заговор же его против трона оказался на проверку вообще ерундой - "тьфу!". Фабричных людей в заговоре было... один человек - суконщик Кенжин. По-настоящему несчастный человек, доверившийся благородному барину - заступнику.

Дело в том, что незадолго до встречи Кенжина с Батуриным московских суконщиков ограбили фабриканты, недодав часть заработанных денег. Те возмутились и пошли с челобитной к Разумовскому. Тот же встал на сторону фабрикантов и челобитчиков велел наказать кнутами.

Промышленный люд был, конечно же, недоволен решением Разумовского, и об этом узнал Батурин. Кенжину он сказал, что разговаривает с ним от имени Петра Федоровича и тот готов компенсировать фабричным их потери и восстановить справедливость, казнив всех - через отсечение головы - фабрикантов, если работные помогут ему взойти на российский престол и убьют Разумовского.

Кенжин пообещал поднять недовольных работных на бунт.

И вот итог: Батурин и Кенжин - как самые опасные в этом заговоре - шли по одной статье о наказаниях. По экстракту (после расследования) "предложено ... Батурину и Кенжину вместо смертной казни - учинить жестокое наказание бить обоих кнутом нещадно и урезать у них язык послать в Слесенбурх и велеть их тамо порознь закласть в городовую стену оставя им по одному самому небольшому окошку и до смерти их давать им хлеб да воду."

Шестнадцатилетнего подмастерья Кенжина Михаила Иванова только за то, что он оказался невольным свидетелем и слышал весь разговор, приказано было бить кнутом и сослать в Оренбург. Туда же были сосланы и ткачихи, кто в тот день, работал у суконщика вместе с его женой.

Наказаны были еще трое из лейб-компанейцев, двое пикеров из свиты Петра Федоровича, с которыми был знаком Батурин, и потому попытался было через них выйти на связь с великим князем, чтобы предложить последнему свои услуги и сообщить, что к бунту готовы уже... тридцать тысяч человек и еще 20 тысяч можно будет поднять, что Батурин не один в этом своем стремлении возвести на престол Петра III и за его спиной граф Бестужев, а также генерал и кавалер Степан Апраксин...

Одного из гренадеров - Тыртова - отправили на казенные заводы в Сибирь. Двух других - Худышкина и Кетова - в Оренбург, "в работы вечно". Пикера Григорьева - в Сибирь. Васильева - в Оренбург.

О Ржевском в экстракте не говорится ничего. А вот вахмистр Урнежевский повышен в чине и... сослан в Архангелогородский гарнизон.

Четыре года после подписания экстракта просидел Батурин в подземелье тайной канцелярии под крепким караулом, ожидая конфирмации - решения императрицы - но ее не последовало и в 1753 году он был переведен в Шлиссельбургскую крепость, в одиночную камеру на вечное содержание, как ему и определили судьи. Елизавета Петровна не пожелала смягчить их приговор.

Почему? Ведь ясно из дела, что заговор - выдумка, фалшь, вздор.
Но нет - приговор взаправдашний, суровый, жестокий.
И почти одновременно - ужесточен режим содержания Иоанна.
Случайно? Может быть...

Почти одновременно они становятся секретными узниками Шлиссельбурской крепости - самой жуткой тюрьмы Российской империи.

О дальнейшей судьбе Иоанна поведал нам Данилевский в знаменитом "Мировиче".

Батурин через пятнадцать лет одиночного заключения наконец впервые мог заговорить с живым человеком - молодым солдатиком Федором Сорокиным, обомлевшего от слов Батурина о том, что он де полковник и страждет по государеву делу.

Сорокин, правда, поначалу не поверил: "Да государь наш в одночасье как помер."
- Ложь! Это враги распустили слухи. Он жив - за границей, обещал черед два года вернуться."
То есть, как видим, и годы заключения не исправили подпоручика.
Солдат, деревня - деревней, первого года службы, обалдел от этих слов. Все в его сознании съехало куда - то на сторону.
- Передай письмо, - хрипло шептал полковник, - одно императрице, другое - ему... И будет тебе большая награда! Он ведь не знает, что я здесь...
- Да как же я его найду?!
- Найди... Передай с кем-нибудь...

Вернувшись в казарму, Сорокин рассказал обо всем своему названному брату Федору Ушакову.
- Дак помер царь-то...
- Живой... Полковник сказывал... Скоро вернется. А письма пусть у тебя пока побудут. Может придумаешь что...
- А может и не царю письма эти? Давай прочтем?
- Боязно...
- Да что там - где наша не пропадала.

Разговор с Батуриным и чтение письма обойдутся Сорокину вечной службой солдатом без права на отставку в Тобольском гарнизоне, а Ушаков, хоть формально и будет освобожден от наказания за то, что передаст эти письма начальству, но так как "знает ложь и вымыслы Батурина", поступит приказ отправить его на службу в Архангелогородский гарнизон "и не отлучать оттуда".

- Всероссийский отец великий государь император Петр Федорович, - по складам прочел Ушаков, и оба солдата испуганно переглянулись. - Один от верных и первых рабов ваших, который не пощадя живота своего за ваше величество и корону вашу, по любви природной от младу и чести к великому Петру, а по нему и к вашему величеству ревную по истинниему наследству вашему о чем ваше величество довольно знать соизволите.

Я до ныне обретаюсь в Шлюшенбурхе под крепким караулом в ручных и ножных железах в несносном заключении восемнадцать лет как за ваше величество и корону вашу терплю и уповаю. Ежели бы мне не помогали наука которую в светлые ночи великую приносите радости...Смотрел на планету вашу, горесть свою забывал и в животе вашем дражайшем быть несомненно полагал о чем все караульные засвидетельствовать могут.

- Это точно, - засвидетельствовал Сорокин. (Интересно, что бы писал Батурин, если бы он знал о том, как поступил Петр Федорович, когда ему в 1762 году доложили о Батурине, и император решил не переводить подпоручика на Нерчинские рудники, как было предложено генерал-прокурором, а оставить в той же одиночке навечно, только переведя с "хлебы и вода" на более калорийный рацион.)

- Зачем бедного забыли, - продолжал читать Ушаков. - Возьми, возьми - здесь два раза "возьми" - великий монарх меня пред себя как можно скорее, не дай мне пасть в отчаяние. Дай мне себя дражайший мой великий монарх увидеть и с воскресением ваше величество поздравить, не дай возрадоваться врагам своим кои меня верного раба твоему чтобы заодна в темнице уморили.

Возьмите меня скорее пред лицо свое да потребятся враги ваши рукою моею, когда же оставите меня, кому бог вас оставит, желал бы от бога всем мира, тишины и благополучия. Вверьте мне свое здоровье опробованному рабу, а не другим. А не время за вас умереть и кровь пролить, уповаю, что вы при себе такова ныне не имеете.

Словами все скажут, что положат живот свой за ваше величество, а на деле в практике никто себя так не скажет как я бедный. Оставил жену, сына и двух дочерей во младенчестве сиротами, уморил от печали жену свою, на веки плачи матери своей и сестры ругательства терплю. С бедными от фамилии моей, которые от меня отрекаются, коливо претерпел голоду, холоду, все сие для короны вашего величества. Верь, верь, Монарх мой великий. Нет тебе меня вернее. Да любите меня столько бог скажет. Я вас люблю, когда вы оставите меня, бог мне за любовь не оставит и аршин 15. Несть любви чай боле да кто за друга положит душу свою.

1768 февраля дне
вашего величества
раб первый верный (выделено мной-С.В.)
полковник Шлюпенбурх обер кабинета
курьер Иоасаф Батурин милосердие ожидает."

Солдаты в который уже раз переглянулись и зябко передернули плечами. Листки мелко -мелко дрожали в руках Ушакова. Сорокин смотрел на них боязливо и покорно, а сердце колотилось так, точно это и не сердце, а живая птица билась и никак не могла вылететь из груди. Он хотел было что-то сказать Ушакову, но не смог разлепить слипшихся и помертвелых губ.

- Надо отдать письмо прапорщику, - решил Ушаков, и сразу стало обоим легче - точно камень с души упал - появилась ясность и цель.

Екатерина II, прочитав письмо Батурина, рассвирепела. Как посмели ей напомнить о том, кто столько лет приходился ей мужем и с кем было покончено раз и навсегда, чьи останки уже сгнили, как должна была сгнить и сама память, но ползут и ползут чьи-то лживые слухи о том, что он жив и - на тебе! - явится... Миссия!..

Даже из казематов Шлиссельбурга, из одиночки этого сумасшедшего, назвавшегося полковником и обер-кабинет-курьером, доносится потустороннее зловоние Карла-Ульриха... О,майн готт! Куда же еще его запрятать?!

17 мая 1769 года обер-прокурор Вяземский положил перед Екатериной проект указа о дальнейшей судьбе Батурина.

"...заслуживает он Батурин по законам тяжкое наказание; но поелику сие ныне учиненое им преступление от него произошло как уже от человека, доведшего себя по своим преступлениям до самого отчаяния, то кажется теперь и никакое тяжкое наказание наполненного злом его нрава поправить не может; и сего ради а тем более из единого Ея Императорского величества милосердия наказание ему Батурину не чинить, а дабы от него впредь таких вредных и ложных разглашений поблизости столицы ... не происходило ... и чтоб он Батурин сколько ни есть пришел о содеянных им злодеяниях хотя при конце жизни своей в раскаяние, послать его в Большерецкий острог вечно и пропитание же ему тамо иметь работою своею, а притом накрепко за ним смотреть, чтоб он оттуда уйтить не мог; однако же и тамо ни каким его доносам, а не меньше и разглашениям никому не верить".

"Быть по сему", - начертала Екатерина и поставила точку еще на одной человеческой судьбе, только за то, что этот несчастный осмелился напомнить ей о том, кого она хотела, но не могла забыть. И снова была игра - игра очередной императрицы в милосердие - когда отправляли в Камчатку на голодную смерть старика, все преступления которого заключались в том, что он хотел быть верным рабом и это у него никак не получалось, ни в 1748, ни двадцать лет спустя...

А он готов был ради этого на все. И не в Камчатку его бы, а приласкать чуть-чуть, а уж он "разстарался бы за ради" и глядишь, действительно бы опередил бы некоего Шервуда, выдавшего Павла Пестеля, в получении высочайшей приставки "Верный" к своей фамилии за предательство. Но слишком много таких вотсвоих было у трона, чтобы брать еще и кого-то со стороны.

С. Вахрин, "Встречь солнцу"
Иоасаф Батурин
Рассказ о нем лучше всего начать со слов императрицы Екатерины II уже после смерти Иоасафа Андреевича: «Что касается до Батурина, то замыслы его дела вовсе не шуточны. Я не читала после и не видала его дела, но мне сказывали наверное, что он хотел лишить жизни императрицу, поджечь дворец и, воспользовавшись общим смущением и сумятицею, возвести на престол великого князя. После пытки он был осужден на вечное заключение в Шлиссельбурге, откуда, в мое царствование, пытался бежать и был сослан на Камчатку, а из Камчатки убежал вместе с Беньевским, по дороге ограбил Формозу и был убит в Тихом океане».

Странно, что в книге С. В. Максимова «Сибирь и каторга» о Батурине всего лишь несколько строчек: «В 1749 году поручик Бутырского полка Иоасаф Батурин послан был в Камчатку за то, что предложил свои услуги великому князю Петру Федоровичу возвести его на престол при жизни тетки». Очень неполно, да и неточно.

Но вот некоторые подробности из современного уже источника: «...Батурин был подпоручиком Ширванского полка. После разжалования и ссылки в Сибирь долго тянул солдатскую лямку, снова дослужился до подпоручика, теперь уже Шуваловского полка, размещенного под Москвой. И снова арест: «сумасшедший дворянин» пытался привлечь к участию в дворцовом перевороте мастеровых людей, за 25 лет до Пугачева поднимал народный бунт. Во время пребывания Елизаветы в Москве, летом 1749 года, Батурин, офицер полка, вызванного для усмирения рабочих людей суконной фабрики Болотина, задумал с помощью солдат и восьмисот бастующих мастеровых заточить Елизавету, убить Разумовского и возвести на престол Петра Федоровича — впоследствии Петра III. «Его высочество мог бы всякому бедному против сильных защищение иметь»,— говорил Батурин.

«Московский агитатор» — назвали Батурина в одном из русских журналов в конце XIX века. «Агитатор» после «крепкого содержания» в тюрьме еще 16 лет, с 1753 до 1769 года, просидел «безымянным колодником» в Шлиссельбурге. Ночами в тюремном окне искал Батурин звезду своего императора, чтобы поговорить с ней. В 1768 году Батурин написал письмо Екатерине и за это по старинному пути колодников, через Сибирь и Охотский порт, прибыл в Большерецк в 1770 году...— все это вы можете прочесть в книге «Облик далекой страны» А. Б. Дэвидсона и В. А. Макрушина.

Увы... Многое было в этой истории совсем не так. По крайней мере, материалы Центрального государственного архива древних актов, где хранится дело «О подпоручике Иоасафе Батурине, замыслявшем лишить престола императрицу Елизавету в пользу великого князя Петра Федоровича», говорят о другом.

Иоасаф Андреевич был сыном поручика Московской полицмейстерской канцелярии. В 1732 году он поступил в Шляхетский кадетский корпус, а в 1740-м — выпущен прапорщиком в Луцкий драгунский полк и прослужил здесь семь лет.

В феврале 1748 года случилось так, что десятая рота, в которой проходил службу Иоасаф, осталась без командира, и Батурин по собственной инициативе принял командование ротой, полагая, что он этого вполне достоин. Но не тут-то было — полковник Элнин уже назначил нового командира роты. Батурин принял того в штыки и заявил своему полковому командиру примерно следующее: «Напрасно-де, господин полковник, изволишь меня обижать. Я-де хороший командир и беспорядков у меня не видывали». И, к слову, добавил, что ежели его не назначат командиром, то он тогда будет вынужден просить у генерал-инспектора, когда тот прибудет в полк, аудиенции и покажет генерал-инспектору все непорядки в полку, а также расскажет все драгунские обиды. Полковник в бешенстве заорал: «Арестовать! Сковать! В «Тихомировку» его!» «Тихомировка» — полковая тюрьма, где, в нарушение устава, полковник Элнин уже однажды продержал прапорщика Тихомирова.

— Я такого не заслужил, чтоб меня ковать и в тюрьму сажать,— резко ответил Батурин и отказался сдать свою шпагу полковнику.
Тогда его посадили, согласно военным «регулам», под домашний арест. Батурин поначалу было смирился, но на следующий день пришел в полковую канцелярию и в присутствии всех обер-офицеров обвинил полковника Элнина в государственной измене.

Как выяснило следствие, донос Батурина оказался ложным — единственный свидетель прапорщик Федор Козловский отказался подтвердить обвинение Батурина в том, что Элнин оскорбил «блаженныя памяти вечно достойныя» покойную императрицу Анну Иоанновну, которая, по известным причинам, не жалела ничего для герцога Курляндского.

Но... «за те его непорядочные поступки велено лиша его Батурина прапорщичья чина и патента послать в казенные работы на три года, а по прошествии попрежнему в полк до выслуги в драгуны». И вот тут-то произошла роковая заминка, вероятно, в ожидании утверждения приговора на высшем уровне — и Батурина даже освободили из-под стражи, отдав его на поруки. Тут ему пришел и чин подпоручика в соответствии с «регулом» за выслугу лет. И все это было как ковш холодной колодезной воды, которую выплеснули всю без остатка на раскаленные камни души подпоручика без чина, арестанта-казенника, честолюбца, каких только поискать еще в отечественной истории. Но пришел приказ снова взять Батурина под караул.

Этот арест имел для Иоасафа Андреевича роковое значение — тут же в тайную канцелярию явились прапорщик Выборгского полка Тимофей Ржевский и вахмистр Пермского драгунского полка Александр Урнежевский и донесли, что Батурин подбивал их, заручившись поддержкой и денежной помощью великого князя Петра Федоровича, поднять фабричный московский люд и «находящихся в Москве Преображенских батальонов лейб-компанию», а там, дескать, «заарестуем весь дворец — ...Алексея Григорьевича Разумовского где не найдем и его единомышленников — всех в мелкие части изрубим за то, что-де от него, Алексея Григорьевича, долго коронации нет его императорскому высочеству, а государыню-де императрицу до тех пор из дворца не выпускать, пока его высочество коронован не будет».

Что же имел против императрицы Елизаветы прапорщик Луцкого драгунского полка Батурин? Ничего. Он был согласен, чтоб «Ея императорское величество была при своей полной власти как ныне есть, а его бы высочество с повеления Ея императорского величества имел только одно государственное правление и содержал бы армию в лучшем порядке...». То есть Батурину нужен был на троне человек, который бы двинул вперед его, батуринскую, военную карьеру.

Весь гнев Батурина направлен был лишь против графа Разумовского. Что же его так раздражало? То, что Разумовский, сын простого казака, певчий императорского хора, оказался у кормила власти, любимцем императрицы? Допустим. Но что именно — зависть к успехам любовника-счастливчика или справедливое чувство гражданского негодования по поводу всех этих фаворитов-лизоблюдов, приближенных к трону, чувство, которое испытывали все истинные сыны Отечества, владело Батуриным? О России ли думал он, о застое, духовном и экономическом, который переживала страна?

А вот и ответ самого Батурина: «... хотел он, Батурин, показать его сиятельству свою услугу, но только он до его сиятельства не допущен и придворным лакеем из покоев его сиятельства выслан с нечестью и думал он, Батурин, что так его нечестиво выслать приказал его сиятельство».

Вот так, а приласкал бы, приголубил — и никаких тебе кровавых заговоров.

Четыре года сидел Батурин в подземелье тайной канцелярии под крепким караулом, ожидая конфирмации, но ее не последовало — видимо, Елизавета была согласна с приговором — и в 1753 году Иоасаф Андреевич переведен в Щлиссельбургскую крепость, в одиночную камеру, на вечное содержание...

Через 15 лет, проведенных в одиночке, он передал с молодым солдатом Федором Сорокиным письмо, которое «полковник» просил передать самолично царю или царице.

Это было в 1768 году, когда уже правила Екатерина II.

Прочитав письмо Батурина, императрица очень разгневалась. Как посмели ей напомнить о том, кто столько лет приходился ей мужем и с кем было покончено раз и навсегда, чьи кости уже давно сгнили, как должна была сгнить и сама память, но ползут и ползут чьи-то лживые слухи о том, что он жив и — на тебе! — явится на суд божий...

17 мая 1769 года обер-прокурор Вяземский, исполняя монаршью волю, положил перед Екатериной указ о судьбе Батурина, где предписывалось «послать его в Большерецкий острог вечно и пропитание же ему тамо иметь работою своею, а притом накрепко за ним смотреть, чтоб он оттуда уйтить не мог; однако же и тамо никаким его доносам, а не меньше и разглашениям никому не верить».

«Быть по сему»,— начертала Екатерина, но точку в скитаниях Батурина судьба поставит еще не скоро.

Из Охотска на Камчатку Батурина отправили отдельно от всех на галиоте «Святая Екатерина», так что, вероятнее всего, он ничего не знал о намерениях Беньевского, Винбланда, Степанова и Панова захватить галиот «Святой Петр» и бежать на нем за границу.

Но в большерецком бунте Батурин принял самое активное участие, за что и получил в конце концов столь желанный и долгожданный чин полковника, в коем и числился по реестру экипажа мятежного галиота, вторым по списку после своего предводителя.

И еще одна неточность в записках Екатерины Великой — не был Батурин убит в Тихом океане при ограблении Формозы, а умер 23 февраля 1772 года при переходе из Кантона во Францию.
Политический ссыльный.
Минский сельский совет
Территория бывшего Минского стана, раскинувшегося по левому берегу Волги. Здесь проходил тракт из Костромы в Красное.
В XVI в. Минским владел М.Я.Морозов, казненный Иваном Грозным за то, что демонстративно отказался участвовать в шутовских забавах царя на балу.
Минское с деревнями было вотчиной Г.И.Морозова и его жены, знаменитой Феодосии Прокофьевны, урожденной Соковниной, сторонницы мятежного протопопа Аввакума, ярой приверженницы старой веры и за это сосланной в Боровский монастырь под Москвой, где ее уморили голодом.
Это ее запечатлел В.Суриков на знаменитой картине, находящейся в Третьяковской галерее.
Проводимые Б.И.Морозовым в России реформы вызвали недовольство народа. Взбунтовавшийся на Красной площади в Москве народ требовал смерти Морозова, и только заступничество царя Алексея Михайловича спасло того от расправы. Его укрыли в далеком Белозерском монастыре. Когда род бояр Морозовых в 1671 г. по мужской линии пресекся, правительством село Минское было дано в вотчину родственнику их боярину И.Б.Хитрово.
В 1777 г. Минским владел Е.С.Хитрово, капитан артиллерии и его родственник А.А.Ржевский. У села Минского стояла усадьба Хитрово, в которой «боярский двор, да во дворе две горницы на подклетях, да промеж их сени, да горница отхожая, да две избы, погреб, да ледник, два амбара, сушило (для сена. — Д.Б.) под ним конюшня, житница да двор конский».
Село Минское с деревнями Опалиха, Реброво, Бочкино, Щапово, Дубки, Палкино купил Р.И.Воронцов и они вошли в состав его Опалихинской вотчины. Последним владельцем Минского был внук Р.И.Воронцова С.М.Воронцов.
Деревня Зубино. В 1612 г. здесь было сельцо и оно с деревнями Лапшино, Стрельница, Ефремцево принадлежало дьяку Разрядного (Военного.— Д.Б.) приказа Е.Витовтову, а от него по наследству перешло к костромичу Мустафинову. В 1850 г. Зубиным владел А.Н.Дементьев, отец которого служил почтмейстером в Костроме.
Село Куликово принадлежало Богородицкому Новинскому монастырю и в селе стояли монастырские дворы. К Куликову был приписан и погост Никола-Трестино, в котором Никольская церковь была построена монастырем.
Деревня Пушкино. Здесь была усадьба с парком, плодовым садом и винокуренным заводом, принадлежавшая князю Д.П.Горчакову, вице-губернатору Костромы.
Деревня Юрьевка. Рядом было сельцо с барской усадьбой, в 1860 г. принадлежавшей Батуриным, предок которых поручик И.А.Батурин, возглавлял заговор против Елизаветы Петровны в пользу Петра Федоровича и за это был осужден и сослан на Камчатку.
Россия, Костромская область, Костромской район, село Минское.