ГРАФ БЕЗБРЕЖНЫЙ
Безумная жизнь Толстого-Американца
Могилы его я так и не нашел. Я полдня бродил по аллеям Ваганьковского кладбища, выискивая старые каменные кресты и утонувшие в земле плиты со стершимися буквами. Протискиваясь между тесно стоящих оградок, я никак не мог постигнуть логику этого места. Декабрист Бобрищев-Пушкин покоился неподалеку от генерала Баранникова, члены ВКП(б) соседствовали с действительными тайными советниками. Логики тут никакой не было, времена смешивались, хаос жизни переходил в хаос смерти...
Гудели машины на близкой улице, сквозь густую листву иногда начинал накрапывать мелкий дождь. За церковью Воскресения Словущего, в месте, тенистом настолько, что сюда не попадали ни солнечный свет, ни дождь, я сел на корточки у обширной плиты и читал выбитые на ней слова, скользя по почти исчезнувшим буквам пальцами. Это была могила генерал-лейтенанта Ираклия Моркова, во время войны 1812 года награжденного за храбрость золотой шпагой с алмазами. Этот человек был соседом графа Федора Толстого по времени и наверняка был знаком с ним: Толстой во время войны против Наполеона служил в ополчении, которым Морков командовал. Оглянулся, обошел все могилы по соседству - ни одной из девятнадцатого века рядом не было.
Я зашел в контору кладбища, к смотрителю - мужчине с мобильным телефоном в руке, по имени Виталий. "Я ищу могилу одного человека. Не могли бы вы помочь мне?" - "Какого года захоронение?" - "1846-го". Вздох, почти стон, вырвался у него из груди - он не ждал такой даты, как не ждут удара ниже пояса. "Нет. Это невозможно. Что вы. Такие старые могилы нельзя тут найти..." - почти испуганно сказал он. "Этот человек - граф Федор Толстой, по прозвищу Американец", - пояснил я. "Американец? Да, я слышал что-то о нем... Американец..." - пробормотал он и дернул ящик стола. Там лежала книга о московских кладбищах. Он листал ее с растерянным лицом человека, который заранее знает, что дело безнадежное.
Сначала - внешность: описание ее оставили нам несколько мемуаристов и два художника. Граф Федор Толстой был роста среднего, широк не только в плечах, а во всей своей тяжелой и грузной фигуре. На единственном дошедшем до нас портрете он изображен в фас - лицо у него круглое, глаза черные, шея короткая, бакенбарды имеют ужасающий размер - эти брутальные бакенбарды в ладонь шириной простираются до середины толстых щек. Дорогая рубашка с волнистыми оборками расстегнута, обнажая выпуклую, могучую грудь.
Тайны характера этот реалистический портрет не раскрывает - демона тут нет, исчадия ада не видно. А он ведь был в глазах многих посланцем черта на земле - черные буйные волосы и красные от бессонных картежных ночей глаза поддерживали это впечатление. Дамы в гостиных, робея и дрожа, просили его показать татуировки - он, усмехаясь, раздевался до пояса и демонстрировал красно-синюю птицу, сидящую в кольце на его груди. Он был путешественник, разбойник, бретер, шантажист, картежный вор - самый скандальный персонаж русского девятнадцатого века.
Эту его дикую, отчаянную суть уловил в своем быстром рисунке Пушкин, который по наитию понял, что Американец не фас, а профиль. То, что есть в этом человеке сверх обычного русского барина, сверх самодура и обжоры, - дает нам этот рисунок. Вот он, Толстой-Американец, каким увидел его Пушкин, который одно время готовился стреляться с ним и для укрепления руки ходил с тяжелой тростью: профиль сильный и грозный, как у римского императора, который еще при жизни закалил себя до твердости бронзы.
Летом 1803 года из Санкт-Петербурга на трехмачтовых шлюпах "Надежда" и "Нева" отплывает кругосветная экспедиция под началом капитана-лейтенанта Ивана Крузенштерна. Путешествие серьезное: экспедиция должна занять два года. Граф Федор Толстой, которому в этот момент двадцать один, не имеет к экспедиции никакого отношения - он поручик Преображенского лейб-гвардии полка и плыть никуда не собирается. Плыть собирается его двоюродный брат и тезка - другой Федор Толстой, будущий знаменитый художник, которому еще предстоит создать свои нежно-эротические иллюстрации к "Душеньке" Богдановича. Но он обнаруживает вдруг, что сильно страдает морской болезнью, - и спрашивает брата, не отправится ли он в кругосветное путешествие вместо него. А отчего бы и нет? - отвечает наш герой и с легким сердцем всходит по трапу на корабль.
В этом поступке молодого Федора Толстого - ключ к его характеру. Он не ищет событий - они сами находят его. Он не рассчитывает последствий, не прикидывает выгоду, не взвешивает опасность - он просто входит в ситуацию и располагается в ней вольготно и удобно, как барин в кресле. Ему все равно где быть, в какой стране, в каком социальном классе, в каких обстоятельствах - везде он в себе уверен и везде он хозяин жизни. Он не ограничивает себя мыслями о невозможности того или иного поступка. Это герой Достоевского считал, что если Бога нет, то все позволено - для Толстого-Американца Бог есть, но позволено все равно все.
Прежде всего граф Толстой в одном из портов купил себе самку орангутанга - и подружился с ней. Зрелище графа, гуляющего по палубе "Надежды" в обнимку с обезьяной, деморализующим образом действовало на команду, которая чуть не падала с мачт от смеха. Капитан-лейтенант Крузенштерн мрачнел и мрачнел - и наконец сделал выговор молодому офицеру. Толстой выговоров не терпел - и отомстил Крузенштерну, заведя обезьяну в его каюту и усадив ее за судовой журнал. Командующий экспедицией, вернувшись с палубы, увидел на своем обычном месте, в кресле, за столом, орангутанга, который лил чернила на страницы и размазывал их пальцем. Орангутанг был в азарте: он писал... Крузенштерн прекрасно понял, что это такое: живая карикатура, насмешка, предложение стреляться. Но стреляться он - ответственный человек, ведший корабли императорского флота вокруг света, - не хотел и не мог...
Во время стоянки на Маркизских островах Толстой завел себе еще одного друга - туземного царя Танега Кеттонове. Граф Толстой, царь Кеттонове и орангутанг, с утра запершись в каюте, целый день распивали ром, после чего царь отдал необходимые распоряжения, и к кораблю приплыли сто восхитительных женщин. Крузенштерн, боясь бунта, согласился поднять их на корабль. Матросы в эти дни занимались любовью прямо на палубе, а на корме стоял абсолютно голый граф Толстой, которому мастер-туземец делал татуировку по всему телу. Затем Толстой - большой любитель псовой охоты - придумал себе новую забаву: он швырял с борта в море палку и кричал царю: "Пиль! Апорт!" - и его друг царь прыгал за ней и, радостно скалясь, ловил в воде зубами. Крузенштерн мог вынести насмешку над собой, мог стерпеть и обезьяну, гуляющую по палубе в галстуке и манжетах, но подобного издевательства над порядком не вынес. Он пересадил Толстого на "Неву" - с глаз долой...
Свое переселение с корабля на корабль Федор Толстой отпраздновал очередным распитием рома, причем собутыльником стал корабельный священник старичок Гедеон. После того, как Гедеон упал под стол, Толстой вынес его из каюты и припечатал его бороду к палубе корабельной печатью. Старичок проснулся и попытался встать, но увидел над собой графа, который сурово сообщил ему, что святость казенной печати нарушать нельзя - лежать придется еще год, до прибытия на родину. Освободить священника удалось, только обрезав ему бороду. Командир корабля капитан-лейтенант Лисянский оказался решительней Крузенштерна: он терпеть дебошей графа не захотел и поступил с ним так, как на флоте издавна поступали с преступниками: ссадил Толстого на одном из Алеутских островов.
Граф Федор Толстой сошел на пустынный берег вместе со своей любимой обезьяной. Кого-то эта ситуация - один, на пустынном берегу, с флягой воды у бедра и куском солонины в мешке - испугала бы, но только не Толстого, который всю свою жизнь не боялся ничего. Это не умственная храбрость человека, который умеет преодолевать дрожь души и держать себя в руках. Это храбрость медведя, у которого среди зверей нет соперников, храбрость воли столь сильной, что ей есть лишь одна забава в этом мире - дразнить людей и играть с ними в опасные игры. Граф был наделен природным, безграничным, бешеным бесстрашием.
Отношения графа Федора Толстого с обезьяной издавна занимали внимание исследователей его жизни. Есть версия, что Федор Толстой с обезьяной жил как с женщиной, и есть другая, что на острове он ее застрелил, зажарил на костре и съел. Зная характер героя, можно предположить, что обе эти версии верны: сначала любил, потом убил. Страсть к непотребству и жажда новых ощущений (в том числе кулинарных) владели Толстым всю жизнь.
На острове жило племя, которое называло себя Тлинкит; женщины этого племени протыкали нижнюю губу и носили на ней украшения из окрашенных в разные цвета щепочек. Явление на берегу русского офицера с орангутангом потрясло туземцев настолько, что они тут же покорились ему и предложили быть их вождем. Граф задумался. В каком-то смысле это было интересное для русского аристократа предложение. Граф был человек, которого всегда влекло выйти из ряда вон, выкинуть нечто ужасное, шокировать весь свет. Он обдумывал свои жизненные планы, вольготно сидя в тесной хижине у костра, дым которого выходил в дыру в крыше, питаясь вяленой рыбой и беседуя о духах с шаманом, который учил его лечить боль наложением рук. Однажды (12 декабря 1804 года) ему явился во сне святой Спиридоний, покровитель рода Толстых. Во сне святой остановил графа на краю пропасти. Любой христианин решил бы, что святой Спиридоний предостерегает его от окончательного падения в пропасть порока и греха; но граф Толстой, никогда не сомневавшийся в себе, решил, что святой Спиридоний предостерегает его от того, чтобы быть царем алеутов. Через месяц проходившее мимо острова судно подобрало графа и переправило его на Камчатку, откуда он, в основном пешком, а кое-где меняя собак на лошадей и лодки на паромы, отправился в Санкт-Петербург.
Федор Толстой добирался до столицы почти год. Полного и подробного описания этого путешествия через Россию - от Камчатки до Санкт-Петербурга - не существует. Это жаль: граф был наделен оригинальным умом и острым взглядом и наверняка увидел огромную страну так, как ее не видел никто. Радищев сделал бы из такого путешествия обличительный роман, маркиз де Кюстин - занимательное чтение для всей Европы. Но Федор Толстой не был по натуре писателем - в жизни он действовал, а не писал в тетрадку.
Однако кое-что об этом удивительном путешествии до нас дошло благодаря мемуаристам, которые встречались с Толстым и записали его рассказы. Рассказы это странные - в них граф Федор Толстой предстает как первый русский абсурдист. Он вспоминает не прекрасные виды чистой, первозданной страны, не исполненные глубокого смысла сцены народной жизни, не древние монастыри, не дурные дороги и даже не стаи волков, которые вполне могли сожрать его. Все это как будто слишком обычные вещи для его ума, в котором живет постоянный азарт не столько инакомыслия, сколько инакожития.
Однажды он рассказал о старике, с которым встретился в месте, которое было глухим даже для глухой Сибири. В этом месте посреди лесов - пять срубов, из них один трактир - Толстой сделал привал и, отдыхая, выпил со стариком два литра водки. Представим себе эту сцену - завалинка у покосившейся избы, жар лета, тучи комаров, на завалинке сидит старик с седыми спутанными космами, с морщинистым лицом, в огромных руках его маленькая побитая балалайка. Рядом с ним, вытянув ноги в пыльных разбитых башмаках, - татуированный граф Толстой, в грязной рубашке с расстегнутым воротом и с отросшими за месяцы путешествий волосами, с дрянной свиной котлетой и литром сивухи в желудке.
Это привал аристократа. А также концерт музыки фолк образца 1805 года - старик поет песню голосом сильным, хотя и дребезжащим.
Не тужи, не плачь,
детинка;
В рот попала кофеинка,
Авось проглочу.
Спев это, старик разрыдался. Он рыдал, заливаясь слезами, которые текли по его грубым, как в дереве вырезанным морщинам, рыдал истово, горько, протяжно, как будто хоронил кого-то.
"Что ты плачешь? Что с тобой?"
"Понимаете ли, ваше сиятельство, понимаете ли..."
"Понимаю что?"
"Понимаете ли вы, ваше сиятельство, всю силу этого: авось проглочу!"
Идиотская песня балалаечника и его бурные рыдания потрясли графа пуще всех итальянских опер и французских примадонн, которых он потом немало слышал за свою жизнь.
Дуэли, которыми граф Федор Толстой прославился не менее своих путешествий, были в первую четверть девятнадцатого века делом обыкновенным. Дрались все. Пушкин, по крайней мере в свои молодые годы, был бретером, который сам напрашивался на пистолет. Грибоедов стрелялся с Якубовичем, который, зная страсть Грибоедова к музицированию, прострелил ему руку со словами: "Не будешь ты больше играть на пианино, Саша!". Князь Голицын и Шиков дрались на саблях прямо во время сражения, а князь Шереметев и Завадовский были соучастниками одной из самых кровавых дуэлей в русской истории: они стрелялись из-за балерины Истоминой на Марсовом поле в Петербурге, и Шереметев получил пулю в живот, и ел окровавленный снег, и на месте дуэли умер.
Но даже среди этих людей, для которых дуэль была естественным способом выяснения отношений, граф Федор Толстой стоял особняком. Они дуэлями защищали свою честь - он стрелялся из желания приятно провести время. Стрелял он превосходно: с двадцати шагов попадал в серединку туза. Однажды, уже в пожилые годы, желая доказать, что рука его по-прежнему тверда, он велел при гостях жене - цыганке Дуне Тугаевой - встать на стол и прострелил ее каблучок.
С ним было опасно находиться рядом - этот грузный человек с меланхолическим взглядом, умышленно говоривший тихим голосом, мог обратить в дуэль любой разговор, любой взгляд, любой жест. Да и жеста было не нужно - Американец потехи ради выдумывал слухи и сплетни, которые неминуемо вели к пистолетам. Про сестру капитана Брунова он выдумал позорящие ее истории (они до нас не дошли) и рассказывал их направо и налево, до тех пор, пока не получил приглашения стреляться. Это был его способ: клеветать на людей и с интересом наблюдать за их поведением. Про Пушкина он в письме князю Шаховскому сочинил невероятную чушь о том, что поэта выпороли в участке, - хотя прекрасно знал, что ничего подобного не было. Ну и что? Графу все время было мало острых ощущений, и он играл с людьми в жизнь и смерть, он их дразнил, как зверей, чтобы они на него напали. И тогда он их убивал.
Если же тонкая метода распространения слухов не срабатывала, то в запасе у графа были приемы и попроще. С Нарышкиным он играл в карты, тот попросил дать прикуп, Толстой ответил: "Изволь!" - и сунул ему под нос свой тяжелый, пуд весящий кулак. На дуэли Нарышкин получил пулю в пах и умер.
Толстой убивал своих противников не только с легким сердцем, но еще и с шиком - это был шик записного бретера, которому положить пулю в середину человеческого лба так же просто, как прибить муху. Убил - и пошел дальше пить чай. Так было у него однажды, когда его друг Нащокин рассказал ему, что вызван на дуэль, и попросил наутро быть секундантом. Но утром, когда Нащокин заехал к Толстому, тот только встал и ходил по своему дому в Староконюшенном переулке в халате, заказывая повару блюда на обед: уху из щуки, куропатку с грибами... Ехать он никуда не собирался - вечером он дал противнику Нащокина пощечину, немедленно стрелялся с ним и убил его, освободив, таким образом, друга от риска, а утро - для чая с теплыми булками.
Эту радость жизни - хорошо заваренный чай, и сдобные калачи, и нежный окорок, и белугу в сметане, и пулярки в винном соусе, и страсбургский паштет - граф любил всем сердцем.
Он был великий гастроном. Он сам ездил по рынкам, сам выбирал мясо и рыбу, причем подолгу стоял у садков, глядя, как огромные сомы и осетры извиваются своими серебристыми телами. По извиву их длинных тел, по удару хвоста он умел определить, в какой из рыб больше жизни и, значит, какая будет вкуснее. Можно предположить, что, стоя у садков на Трубном рынке, он - знаток французской философии, читавший "Исповедь" Руссо в подлиннике, - думал не только о будущем рыбном филе, но и о том, с каким отчаянием всякая живая тварь борется за жизнь. Рыбы бились перед закланием, затравленные медведи с ревом вставали на задние лапы, люди, которым он отсчитывал последние их секунды на дуэлях, покрывались скользким ледяным потом - граф Федор Толстой по прозвищу Американец понимал жизнь как жестокую игру, в которой торжествуют напор и сила. В себе - в своих мускулах и нервах, в своей твердости и неустрашимости - он всегда был уверен.
Еда и выпивка - пулярки и шампань, трюфели и мадера - для графа Толстого были не просто услаждением тела, но чем-то большим: он чувствовал себя принадлежащим к братству гуляк, которым любое море по колено. Однажды, обедая в Английском клубе, он увидел за соседним столом барина с красно-сизым носом и преисполнился к нему большого уважения, как к собрату по пьянству. Но барин, к его удивлению, пил за обедом только воду, и тогда Толстой почувствовал себя обманутым в лучших чувствах, разгневался и закричал: "Да это самозванец! Как смеет он носить на лице своем признаки, им не заслуженные?" Вышел, как всегда, скандал. Последствий скандала мы не знаем - история умалчивает о том, был ли барин с фальшивым носом убит Толстым на дуэли или и дальше продолжал попивать воду и позорить славное племя русских алкоголиков.
Граф был человек абсолютно аполитичный - в том смысле, что борьба политических идей его никак не интересовала. Карьерное мельтешение и политическая грызня были ему мелки - как всякая крупная рыба, он жил на большой глубине. Этот барин с широким лицом хлебосола и вытатуированной на груди птицей был, выражаясь современным языком, экзистенциалист, то есть человек, питающийся жизнью, пьющий ее как водку, хлебающий ее как суп.
С государством ему, однако, приходилось иметь дело. Когда он вернулся из своего путешествия, его прямо на заставе, у въезда в Санкт-Петербург, арестовали и посадили в Нейшлотскую крепость за дебоширство. Потом, за еще какие-то дерзости, выслали в калужскую деревню. Он на этих фактах не строил теории тиранства и свободы - в его глазах пребывание в крепости было столь же достойным мужчины времяпровождением, как и плавание по морям. Одно в крепости плохо - скучно. Он писал начальству письма, где призывал отправить его на войну со шведами, но дело не складывалось: никто из высших офицеров рядом с графом Федором Толстым воевать не хотел, опасаясь от него провокаций и скандалов. Наконец его согласился взять под начало молодой князь Долгоруков - и во время рекогносцировки был убит на глазах у Толстого прямым попаданием ядра. Кровь Долгорукова обрызгала мундир Толстого - он поклялся его не снимать до тех пор, пока не расквитается со шведами. И расквитался, сначала сводив разведку по льду Ботнического залива (по проложенному им пути чуть позднее прошла по льду в Швецию вся русская армия), а потом убив на дуэли двух шведов; был ли он при этом в забрызганном кровью мундире - мы не знаем...
Когда началась война 1812 года, он жил в своей калужской деревне. В посягательстве Наполеона на Россию он (как и многие люди его круга) увидел оскорбление лично для себя и вступил в ополчение, под команду генерал-лейтенанта Моркова. Американец в солдатской шинели был под Бородином и за день до битвы ходил в цепь с егерями, не потому, что в этом была большая военная необходимость, а потому, что он хотел посмотреть французов. В день сражения он воевал простым пехотинцем и был тяжело ранен ядром в бедро. Ночью его друг Липранди нашел его в отступающем обозе. Толстой лежал на телеге в куче сена весь в крови - на этот раз это была его кровь, а не князя Долгорукова. Липранди бросился к нему со словами сочувствия и получил в ответ: "Да брось ты! Я припас бутылочку мадеры, давай сейчас разопьем ее!"
Войны и дуэли, из-за своей краткости, не могли дать графу Федору Толстому долговременного ощущения счастья; его силам нужно было испытание постоянное, и его нервы хотели риска ежедневного, как другие хотят ежедневно есть, пить и спать. Таким риском для него в средние годы жизни стали карты - он играл беспрерывно, причем странным образом. Он передергивал и не скрывал этого. Он не без издевки объяснял шокированной публике, что играть "только на счастье неразумно" - нужно же принимать меры для обеспечения твердого выигрыша. Играл он с безумным размахом, только по-крупному, причем как минимум однажды проигрался так, что думал пустить себе пулю в лоб. Точных цифр его ставок мы не знаем, но о масштабе игры, которую вели русские дворяне тех лет, говорит, например, такой оставшийся в истории факт: князь Голицын, вошедший в составе русской армии в 1814 году в Париж, тут же начал играть (как будто только за этим с боями шел во французскую столицу) и выиграл миллион. Он не остановился и через несколько дней проиграл не только обретенный миллион, но и все, что у него было сверх этого.
Вряд ли граф Толстой передергивал только из-за денег - страсть к провокациям и острым ощущениям владела им. Однажды он, например, просто взял да и записал во время игры, что Нащокин должен ему 20 000 рублей - целое состояние. Тот платить отказался, утверждая, что ничего подобного не проигрывал. В ответ граф тут же достал пистолет - он ходил играть в карты с пистолетом - и сунул его Нащокину под нос.
Тут-то и было самое большое удовольствие для Толстого-Американца, самый приятный прикуп в любимой им "русской горке": явиться в приличный дом, сесть за ломберный столик и сунуть уважаемому в обществе человеку пистолет в лицо. Людей, которые в такой момент терялись, он презирал; над теми, кто пытался читать ему нравоучения о честности, порядочности и т.д. и т.п., - смеялся.
Умный Нащокин повел себя не вполне обычным образом - он выложил на стол кошелек с пятью сотнями рублей и часы и хладнокровно сказал графу, что ничего иного у него нет, а убив его, он наверняка ввергнет себя в расход на взятки полиции, который составит гораздо больше выигрыша. Это хладнокровие и рассудительность - а пуще свобода от банальной морали - очень понравились Федору Толстому. С тех пор он с Нащокиным дружил и в дружбе был ему незыблемой опорой.
Граф Федор Толстой на мысль был скор и на поступок быстр: что в голову придет, то в ту же секунду и осуществлял без раздумий. Сомнений по поводу сделанного никогда не испытывал. Никакого жизненного плана у него никогда не было, целей себе он не ставил, ничего добиться не хотел, потому что, как всякий настоящий русский барин, полагал, что у него все уже и так есть. Но с годами граф все больше задумывался - не о природе своих поступков, которые многим людям казались безумными и греховными, а о связи жизни и смерти. На дуэлях он убил одиннадцать человек. У него от цыганки Дуни Тугаевой (которая однажды продала все подаренные им драгоценности, чтобы спасти его от позора неуплаты карточного долга, - после этого он с ней обручился) было двенадцать детей, и одиннадцать из них умерли. В какой-то момент, после смерти очередного ребенка, он вдруг уловил связь и завел себе список, который назвал "синодиком". В списке слева были имена убитых им людей, справа имена детей. Он вычеркивал имена слева до тех пор, пока их число не уравнялось с числом умерших детей. Когда у него умер одиннадцатый ребенок, он решил, что расплатился, но ошибся: последний акт расплаты был впереди. Через пятнадцать лет после его смерти его цыганка, его любимая Дуня Тугаева, была зарезана своим собственным поваром.
Но даже в горе он оставался тем, кем был - безбрежным, отчаянным человеком. Когда в возрасте семнадцати лет умерла его дочь Сарра, которую он так нежно, так преданно любил, он нанял архитектора и велел ему построить в ее честь часовню. Часовня ему не понравилась, он впал в бешенство и собственноручно вырвал архитектору зуб. Поступок был настолько диким, что разразился большой скандал, который граф не мог погасить, дав взятку или сунув пистолет под нос: о преступлении было доложено высоким особам. Ему грозила тюрьма, но он все-таки избежал ее: власти решили оставить стареющего разбойника в покое.
О смерти его от болезни в октябре 1846 года не известно ничего, кроме одного обстоятельства: он долго исповедовался, и священник, выходя от него, был доволен.
Вся жизнь Толстого-Американца была чередой поступков, которыми он провоцировал людей. Он провоцировал своего первого полкового командира, полковника Дрейзена, когда вызывающе не исполнял его приказаний, потому что ему не нравился тон, каким полковник их отдавал (и довел дело до дуэли, и ранил Дрейзена), провоцировал Ивана Крузенштерна, когда подговаривал матросов не подчиняться офицерам, провоцировал Пушкина, обзывая его в своей эпиграмме Чушкиным (и, дойди дело до дуэли, убил бы Пушкина не хуже всякого Дантеса), провоцировал тех, кто имел смелость сесть с ним за карты, и тех, кто просто попадался ему на глаза. Он всю жизнь как будто испытывал людей на прочность - сколько они выдержат, когда у них кончится терпение, и на какой день они подставят себя под его не знающий промаха пистолет. Тут уж - на двенадцати шагах - он наслаждался в высшей мере.
И при этом никто из близко его знавших не считал его откровенным мерзавцем и подлецом. В нем всегда, даже в самых мрачных и гнусных его затеях, было что-то другое. Этот русский граф, друг орангутанга и вождь алеутов, не исчерпывался никакими определениями. Он был житель калужской глухомани, Кологривского уезда, в детские годы смачно насаживавший лягушек на перочинный нож, а в зрелые ходивший на медведя, - и одновременно интеллектуал, знавший несколько европейских языков. Он был человек культуры, ведший умные разговоры с князем Вяземским, - и при этом хам, передававший Гоголю, что за его произведения его следует послать в каторгу. Обычным его отношением к людям была хорошо выдержанная насмешка - встречаясь с проявлениями тщеславного ума или не умеющего пристойно подать себя знания, он с невыразимым сарказмом произносил свою любимую поговорку: "Где нам, дуракам, чай пить!". Он был широк, почти безбрежен и вмещал в себя все: образованность европейца, жестокость самодура, добродушие барина, храбрость отчаянного человека, а также злую волю преступника, который, убивая, все-таки верит в отпущение грехов и последнее милосердие Бога.
Алексей ПОЛИКОВСКИЙ