Самозванный император мадагаскарский

Источник: Исторический вестник. № 7

Среди многочисленных авантюристов XVIII века особенную известность приобрел Мориц Беньовский, без права на то по-видимому, именовавший себя сначала бароном, а позднее графом.
Легенду о своих необычайных подвигах и колонизаторско-военных похождениях Беньовский сумел пустить еще при своей жизни, напечатав двухтомные мемуары, которые появились в свет под редакцией Гиацинта де-Магеллана, известного по астрономической переписке с европейскими учеными конца XVIII в. В этом случае преследовалась двоякая цель: владея французским языком далеко не в совершенстве, что подтверждается сохранившимися в архивах донесениями его из Мадагаскара французскому правительству, Беньовский, чтобы выправить свою рукопись (окончательная редакция напечатанных Беньовским записок существенно отличается от первоначального их текста, сохранившегося в колониальном французском архиве под заголовком "Manuscrit de mr-Clievillart".) должен был обратиться к чужой помощи. Содействие Магеллана пришлось авантюристу тем более, кстати, что французский астроном имел некоторую известность в ученом мире, так что мемуары, выходя под его редакцией, им как бы рекомендовались и могли чрез это рассчитывать на более широкий сбыт. Расчет Беньовского оправдался, и его записки, появившиеся первоначально на английском языке, были вскоре переведены на французский и немецкий и долгое время принимались на веру, по той причине, что Япония, Формоза, Курильские и Алеутские острова являлись для европейцев почти совершенной terra incognita.
Поэтому Беньовский мог безнаказанно переплетать действительность с досужими вымыслами, расписывая небылицы о жемчужных островах, золотоносных мысах и проч. проч. Делалось это, впрочем, не без практического умысла, так как Беньовский хотел разжечь своими похождениями падких на наживу англичан и, выдавая себя за знатока в точности изученнаго им яко бы азиатского и африканского Востока, добивался снаряжения новой под его начальством экспедиции, чего наконец и достиг при содействии целой компании американских аферистов.
Легенду, окружавшую подвиги пресловутого венгерско-польского магната, впервые в значительной степени опровергли бесхитростные поденные записки одного из соучастников Беньовского в побеге с Камчатки, канцеляриста И. Рюмина. Записки эти впервые получили огласку в России в пересказе Верха (в статье, напечатанной в "Сыне Отечества" за 1821 г.).
Далее существенные поправки в фантастическую эпопею Беньовского внесло следственное дело о камчатском бунте, подробно изученное и описанное в 20-х годах графом Д. Н. Блудовым. Наконец по этому же предмету был собран любопытный материал г. Сгибневым, использованный им в "Материалах для истории Камчатки", первоначально печатавшихся в "Морском Сборнике" за 1869 год. В настоящее же время профессор колониальной истории Франции в Сорбонне Культрю, на основании архивных документов французского морского министерства, дал точное изложение похождений Беньовского на Мадагаскаре.
Таким образом, истинные похождения Беньовского, а равно и злосчастная судьба русских беглецов из Камчатки, попавших в Макао, а затем во Францию и частью вернувшихся в Россию, а частью последовавших за Беньовским в Африку, в настоящее время вполне достоверно выяснены по архивным документам. Потому нам кажется своевременным ознакомить русских читателей с сущностью всех этих данных, тем более, что личность Беньовского и сама по себе интересна по причудливому смешению авантюризма с истинным героизмом.
I.
Мориц-Август Беньовский в своих записках рассказывает, что родился в 1741 г. в м. Вербове, в Венгрии, от отца кавалерийского генерала и матери из баронского рода Ревай. В 1772 г. в Ильдефрансе Беньовский объяснял губернатору Дерошу, что по происхождению он поляк, а баронский титул носит уже 13-ое поколение его рода (хотя в Польше баронов не существовало), дед же его по приглашению императора выселился в Трансильванию, где и получил значительные поместья.
В своих записках Беньовский глухо говорит, что до 14 лет воспитывался в Вене, предаваясь занятиям, принятым в аристократическом кругу, а с 14 лет посвятил себя военной службе, вступив в полк Зибенштейна, участвовавший в кампании против Пруссии, и принимал будто бы участие в сражениях при Лобовице (8 октября 1756 г.), Праге (16 мая 1757 г.) и Дом-штате (1758 г.), состоя при генерале Лаудоне.
В это время Беньовский будто бы был вызван своим дядею в Польшу для принятия от него в наследство староства на Литве. Внезапная смерть отца будто бы вызвала Беньовского в Венгрию для унаследования отцовских вотчин, но их захватили его зятья. Решительный в действиях и скорый на расправу, он собрал преданных слуг и, вооружив их, выгнал своих зятьев из имения. Они бросились искать защиты в Вену, и, по распоряжению императрицы, имение подверглось конфискации, а Беньовский бежал обратно в Польшу.
Питая будто бы врожденную склонность к морю, Беньовский передал литовское свое староство в надежные руки, а сам отправился в Данциг и плавал на судах в Амстердам, Гамбург и Плимут, потом добрался до Мальты и собирался на галерах Мальтийского ордена совершить кругосветное плавание в Индию, но получил настоятельные приглашения от польских магнатов примкнуть к Барской конфедерации, а потому немедленно же отправился в Варшаву, где и сделался душою задуманного его соотечественниками плана преобразования Польской республики.
В декабре 1767 г. Беньовский, заручившись польскими рекомендациями, ездил в Вену, чтобы добиваться восстановления своих прав на владение трансильванскими родовыми имениями, но его постигла неудача и, возвращаясь в Польшу, он с горя заболел, нашел приют у помещика Генского, влюбился в его дочь и тут же женился.
С самого начала записки Беньовского строятся на фактах по меньшей мере сомнительных. Английский издатель мемуаров Беньовского Гасфильд Оливер, ссылаясь на выписку из метрических книг вербовского прихода, определяет год рождения Беньовского в 1746 году. Неоспоримость этой даты совершенно исключает участие малолетнего мальчика в перечисленных выше сражениях в эпоху Семилетней войны. Утверждениям этим противоречат и своеручные данные о начале военной деятельности Беньовского, сохранившиеся во французском колониальном архиве. Из них оказывается, что, вступив в военную службу в австрийский полк, Беньовский повздорил с командиром, вышел в отставку, поселился в Трансильвании, чтобы заняться сельским хозяйством, а по смерти отца перешел на военную службу в Польшу, где с 1763 по 1767 г. и находился в рядах калишского кавалерийского полка. Несмотря на слабость дисциплины в польской армии, трудно допустить, чтобы субалтерн-офицер мог долго проживать за границей - поэтому рассказы Беньовского о морских его путешествиях падают, как и вымыслы о генеральском чине, в котором он будто совершал великие деяния, предводительствуя кавалерией в борьбе конфедератов против русской армии, и был награжден орденом Белого Орла (домогаясь впоследствии генеральского чина во Франции, Беньовский представил патент на чин генерал-майора войск польской республики, подписанный маршалом-генералом Барской конфедерации Михаилом Иеронимом Красинским и маршалом генеральной литовской конфедерации графом Михаилом-Яном Пацом, но так как патент этот упоминает о сибирской ссылке и датирован от 16 июля 1772 г., то, очевидно, был выдан Беньовскому варрантами, совершенно уже тогда не правомочными.). Вернее предположить, что Беньовский имел второстепенное начальствование над бандами Чарнецкого и Пулавского, но польские источники вообще умалчивают о каких-либо громких его подвигах. В 1768 г. Беньовский был взят в плен Апраксиным и отпущен на честное слово, с обязательством не служить против наших войск. - Беньовский, однако же, данного слова не сдержал и в мае 1769 года был вторично захвачен под Тарнополем полковником Бринкеном. Генерал князь Прозоровский распорядился отправить Беньовского в Киев, откуда скоро был переведен на жительство в Казань, вместе с пленным шведом Адольфом Винбладом, тоже состоявшим на службе у конфедерации.
Желая придать себе важности, Беньовский рассказывает, будто в Казани вступил в тесную связь с местным дворянством и вскоре посвящен был в тайны заговора, который будто бы затевал. Заговор этот был составлен дворянствами Казанской, Воронежской, Белгородской, Киевской и Московской губерний, недовольными деспотическою властью императрицы. Дворянство будто бы стремилось сбросить с себя иго рабства и добиться свободы по примеру просвещенных народов. Беньовский уверяет, что заговор этот велся весьма деятельно и имел надежду на успех, так как русские войска были заняты на западной границе, а духовенство было так же враждебно настроено против правительства, как и дворянство.
Заговорщики, в довершение ко всему, рассчитывали на поддержку казанских татар и политических ссыльных. Окружив себя конспиративным ореолом, Беньовский уверяет, что раскрытие заговора в ноябре 1769 г. побудило его вместе с майором Бинбладом к побегу из Казани. Беглецы чрез Нижний, Владимир, Москву, Тверь и Великий Новгород пробрались 19 ноября в Петербург; здесь они рассчитывали, при помощи голландского шкипера, с которым их свел такой же случайный их знакомый немец-аптекарь, морем бежал в Голландию. Шкипер однако же их выдал, и Беньовский подвергся заключению в Петропавловскую крепость и многочисленным допросам, которые производились сначала Чичериным, а потом графом Паниным.
По высочайшему повелению 14 ноября 1769 г. Беньовский и Винблад были высланы в Камчатку, с тем, чтобы кормились трудами рук своих.
Одновременно с ними 4 декабря 1769 г. были туда же отправлены Панов (бывший поручик гвардии), Степанов (бывший капитан армии), Батурин (бывший полковник артиллерии) и Софронов (секретарь московского сената), замышлявшие свергнуть с престола Екатерину И.
11 мая 1770 г. ссыльные, выехав из Томска через Красноярск, доехали до Якутска. Здесь Беньовский свел знакомство с хирургом Гофманом, назначенным в Камчатку главным хирургом и смотревшим на эту командировку столь мрачно, что вызвался вместе с Беньовским и его товарищами бежать в Японию либо Китай, куда окажется удобнее, и даже пообещался купить для этого судно под предлогом занятия рыболовством. 29 августа между Беньовским и Гофманом, Винбладом, Пановым и Степановым состоялось полное соглашение насчет задуманного побега, и Беньовский был избран в руководители этого предприятия.
В начале сентября ссыльные поехали из Якутска дальше, а Гофман должен был последовать за ними вслед, но едва Беньовский с товарищами перебрались 3 сентября чрез Томь, как, по его рассказу, их нагнал нарочный и сообщил, что Гофман внезапно умер, а воевода при описи его имущества нашел какие-то бумаги, которые шлет к начальнику Охотского порта с наказом не отправлять ссыльных в Камчатку. Заподозрив недоброе, Беньовский напоил конвой и нарочного казака и, вскрыв пакет с бумагами, нашел будто бы бумагу якутского воеводы, где рассказывалось, что Беньовский составил план побега из Камчатки, о чем Гофман пред смертью-де известился от ссыльных. Поэтому воевода советовал ссыльных задержать в Охотске впредь до дальнейших распоряжений сената, которому он доносит о происшедшем. Бумагу эту Беньовский уничтожил и заменил подложным письмом, в котором воевода, входя в грустное положение ссыльных, которые, по его наблюдениям, оказались людьми весьма достойными, рекомендовал их снисхождению и попечению начальника порта. Это письмо, будто бы, казак, проспавшись, и повез по назначению.
В Охотске ссыльные завели сношения с посторонними людьми, между прочим, с прапорщиком охотской команды Нориным и штурманским учеником Софьниным, у которого Батурин выманил деньги. Пользуясь благоволением командира порта Плениснера, но опасаясь дальнейших разоблачений со стороны якутского воеводы, ссыльные упросили Плениснера поскорее переправить их на Камчатку. Описывая этот переезд при сильном шторме, во время которого все потеряли голову, Беньовский хвастается, что только благодаря его познаниям в кораблевождении он спас экипаж и не прочь был, завладев судном, направить его к испанским владениям, но за позднею порою года не решился привести своего намерения в исполнение, а потому взял курс на Камчатку и благополучно привел галиот "Св. апостолы Петр и Павел" к устью реки Большой, 2 декабря 1770 года.
Камчатка, по смене флота капитана Извекова, находилась под управлением капитана Григория Нилова, - человека нерадивого и подверженного слабости пьянства. Он предоставил ссыльным полную свободу, приказал выдать провизию на три дня с предупреждением, что затем они уже сами должны снискивать себе пропитание. В то же время из казны ссыльным было выдано каждому по ружью, по фунту пороха, по 4 фунта свинцу, по топору, ножу с набором плотничьих инструментов, при помощи коих ссыльным и предлагалось выстроить себе избы на тех местах, которые они признают наиболее удобными вблизи, от города (по рассказам Беньовскаго, Нилов был подкуплен в его пользу тотчас по приезде. По сходе ссыльных на берег Нилов осведомился у Беньовского, кто он таков, на это Беньовский отвечал: "Солдат, бывший некогда генералом, а теперь невольник". Но утверждению Берха, основанному на показаниях очевидцев, Беньовский действительно сумел пленить Нилова, и тот с ним почти не разлучался.).
С первобытным строем намечавшегося существования, обеспечением для которого являлся охотничий промысел, плохо вяжется дальнейший рассказ Беньовского, нагромождающего с невероятною быстротою одно удивительное событие на другое.
5-го декабря 1770 г. между ссыльными уже составляется соглашение насчет побега. Беньовский назначается главою этого предприятия, и все соучастники дают клятву слепо ему повиноваться. 6-го декабря губернатор Нилов вверяет Беньовскому воспитание сына и трех своих дочерей, из них старшая, Афанасия, тотчас же влюбляется в Беньовского и впоследствии бежит с ним в Макао (Берх по этому поводу замечает: "Беньовский наполнил многие страницы своего сочиннния разговорами с женою Нилова и дочерью его Афанасией, с которой будто бы Беньовский был и обручен. Но меня уверяли, что жена Нилова с дочерьми находилась в Ижиге, ибо он послан был в Большерецк только на время и имел при себе одного только сына".). В тот же день Беньовский отправляется к секретарю канцелярии Новожилову и застает его играющим в шахматы с казачьим атаманом Колосовым (такого, кстати сказать, в Большерецке не было, а был сотник Черных.). Беньовский ввязывается в игру, выигрывает у Колосова 1500 р. и тут же сговаривается с новыми знакомцами систематически обыгрывать местных богатых купцов; наряду с этим союзники договариваются открыть и школу, где бы дети местных жителей за 5 р. в месяц обучались языкам, арифметике, географии и другим наукам. Хотя такие предприятия вместе как будто плохо уживаются, тем не менее, венгерский магнат с энергией параллельно занимается любовью, шахматной игрою, педагогией и заговором.
10 декабря в заговор вступает еще 20 новых заговорщиков, но Нилов, завороженный Беньовским, назначает его старостою над всеми ссыльными, и 12-го Беньовский вместе с 15 ссыльными отправляется охотиться на медведей. Хотя русские охотники и камчадалы соблюдают все меры предосторожности в охотах на этих опасных зверей, для венгерского Немврода камчатские медведи оказываются какими-то безобидными зайцами, и он в один день убивает 8 медведей. 15 декабря 28 матросов судна, снаряженного для охоты на тюленей, предлагают Беньовскому завладеть их судном и бежать за границу, забывая, что Камчатка окована полярными льдами и что морской побег осуществим лишь позднею весною. 8 января 1771 г. опять необычайная новость: Беньовский получает свободу за открытие противоправительственного заговора, хотя, по удостоверению капитана Кинга, сопутствовавшего капитану Куку в его кругосветном плавании, местное начальство Камчатки настолько было ограничено в своей компетенции, что не имело права ни переводить ссыльных из назначенных им свыше местопребываний, ни увеличивать ассигнуемого им довольствия; тем не менее Нилов ради Беньовского не останавливался пред превышениями власти. Объявленному жениху Афанасии предоставлялось устроить в южных пределах полуострова, на реке Лопатке земледельческую колонию для обеспечения полуострова сельскохозяйственными продуктами, доставлявшимися издалека (еще до приезда Беньовского, Нилов, затрудняясь продовольствованием большерецких жителей и предвидя в 1770 г. голод от неудавшегося улова рыбы, поручил разорившемуся спекулянту Рыжкову завести хлебопашество. Рыжкову были выданы из казны 1000 р. заимообразно; он посеял рожь и ячмень, но всходы были побиты морозом. (Сгибнев, "Материалы для истории Камчатки". "Морской Сборник" за 1869 г.).).
Такое полезное для казны и камчадалов предприятие должно было открыть Беньовскому дальнейшие пути к возвышению. Нилов прочил себя в начальники Охотского порта, Новожилов предназначался в начальники Камчатки, атаман Колосов намечался в управляющие особой колонии, которая имела быть учреждена из Алеутских островов, а Беньовский соглашался сделаться помощником правителя Алеутской колонии и бахвалился, что доберется до Калифорнии, выгонит оттуда испанцев и присоединит ее к русским владениям. Все эти планы предполагалось осуществить на собственный страх и риск заинтересованных и затем обратиться в сенат для санкционирования совершившихся фактов после занятия Калифорнии. Желая достойным образом отпраздновать соглашение на счет этого замысла, Беньовский описывает заданный им Нилову и обыгранному большерецскому купечеству роскошный бал, на котором он будто бы появился в красном парчовом кафтане, обшитом золотыми кружевами и поднесенном ему ссыльными, которые фигурировали на балу в не менее роскошных нарядах. По какому волшебству все такие затеи могли осуществляться в захолустном Большерецке ссыльными, несколько недель тому назад получившими из казны скудные способы и средства для устройства жилья и занятия звериным промыслом, про то ведало только расходившееся пылкое воображение венгерца.
На самом деле обстановка и условия, в каких был совершен побег Беньовского, но русским источникам, представляется в нижеследующим виде.
Тогдашняя Камчатка, согласно описанию ее, сделанному в 1773 году капитаном Тимофеем Шмалевым (опыт трудов вольного российского собрания при императорском московском университете. 1774. Часть I, стр. 195 - 202.), заключала в себе четыре "правительства": Большерецк, Тигильскую крепость, Нижний и Верхний Камчатские остроги. Главенствовал среди них Большерецк, расположенный на Большой реке, на тридцать верст вверх от Пенжинского моря. В Большерецке имелись в ту пору нижеследующие деревянные строения: церковь Успения Богородицы, камчатская большерецкая канцелярия, которая имела общую над упомянутыми правительствами команду, состоя сама в подчинении канцелярии Охотского порта. Далее в Большерецке находились казенный командирский дом, 4 кладовых амбара, 23 купеческих лавки и 41 обывательский дом (капитан Кинг, посетивший Камчатку в 1779 г., насчитывает местна квартиру и был помещен Беньовский. Хрущов был человек отличного ума и с большими познаниями. План бегства из Камчатки обдумывался и составлялся при несомненном содействии Хрущова.).
Жители продовольствовались, добывая из реки Большой рыбу, съедобные коренья из земли и ягоды, затем из Охотска морским путем привозились разные припасы, о дороговизне коих можно судить по нижеследующим ценам с пуда: - мука ржаная обходилась от 3 до 5 р., пшеничная от 6 до 10 р., масло коровье от 10 до 16 р., солонина от 4 до 6 рублей.
Все эти припасы доставлялись из Охотска на казенном судне в августе или сентябре. В Большерецке судно перезимовало, а в июне или июле забирало для отвоза в Охотск ясачную и выдельную казну, мягкую рухлядь и пр.
С преобразованием Нижне-камчатского острога в город (в 1783 г.) Большерецк начал постепенно падать, а в 1812 г. и совсем был уничтожен. Крашенников в Большерецке насчитывал всего 30 обывательских домов при 45 служивых и 14 "казачьих детях" (Описание Камчатки. Спб. 1819. T. II, гл. 5, стр. 391 - 393.).
Прибывшие одновременно с Беньовским или с Бейноском (как его называют официальные донесения) ссыльные застали в Большерецке старых ссыльных и в их числе бывшего камер-лакея правительницы Анны, Турчанинова, который в 1742 г. участвовал в заговоре против императрицы Елизаветы Петровны (в 1742 г. камер-лакей Александр Турчанинов. прапорщик Преображенского полка Ивашкин и сержант Измайловского полка Сновидов пытались составить заговор с целью захватить и умертвить императрицу Елизавету Петровну и великого князя Петра Федоровича и возвести на престол свергнутого императора Ивана Антоновича. Все трое были биты кнутом, с вырезанием ноздрей и языка у Турчанинова и сосланы в Камчатку, где во время бунта Беньовского находились: Турчанинов в Большерецке, Ивашкин в Верхнекамчатском, а Сновидов в Нижнекамчатском острогах.), Семена Гурьева (сосланного в 1762 г.), Хрущова (бывшего капитана гвардии) и Магнуса Мейдера (бывшего адмиралтейского лекаря (в 1762 г. с тою же целью - возведения на престол Ивана Антоновича и низвержения Екатерины II - возник заговор под руководством поручика Измайловского полка Семена Гурьева. В заговоре приняли участие его братья, Иван и Александр, и поручик того же полка Петр Хрущов. Все они сосланы в Камчатку. Причина ссылки лекаря Мейдера неизвестна.).
Все это были люди более или менее образованные, и среди них особенно выделялся Петр Алексеевич Хрущов; к нему-то на квартиру и был помещен Беньовский. Хрущов человек отличного ума и с большими познаниями. План бегства из Камчатки обдумывался и составлялся при несомненном содействии Хрущова.
Удаче затеянного предприятия способствовало то обстоятельство, что купец Холодилов отправил своего приказчика Чулочникова из Охотска в 1770 г. на малом судне в 150 тонн на Алеутские острова для промысла. Чулочников у берегов Камчатки посадил судно на мель. После продолжительных усилий судно добралось до Большерецка, чтобы там зазимовать и пуститься в дальнейший рейс весною. Команда судна, состоявшая из людей, не привыкших к морю, после постигшего ее злоключения вышла из повиновения и хотя по жалобам Чулочникова местному начальству была приведена в повиновение, но осталась недовольна решением начальства. Проведав, что Беньовский подбирает охотников на какое-то предприятие, команда Чулочникова отрядила к нему выборного с просьбою принять ее под свое покровительство. Беньовский, опасаясь огласки, дал посланцу двусмысленный ответ, который был истолкован командою в благоприятную сторону, а Беньовский стал еще осторожнее, когда присланный на смену Чулочникову приказчик Степан Торговкин принялся подтягивать команду.
Чтобы ловчее скрыть приготовления к отъезду и облегчить себе свободу действий, был выдвинут вперед план об устройстве земледельческой колонии на р. Лопатке и под предлогом осмотра местности Беньовский частенько ездил туда с Пановым, Степановым и Бинбладом. Одною из поездок он воспользовался, чтобы склонить на побег и прапорщика Ивашкина; тот сначала принял предложение, но впоследствии открыл заговор Нилову, который, однако же, настолько был предубежден в пользу Беньовского, что не поверил оговору Ивашкина и приказал ему немедленно же вернуться в Нижне-Камчатск.
В конце февраля Беньовский был приятно поражен сообщением Хрущова, что тот успел склонить в пользу заговора штурмана Чурина, командовавшего казенным галиотом "Св. Петр", по обыкновению зазимовавшим в Большерецке и имевшим уйти в Охотск в мае месяце.
Чурин имел особенные причины сочувственно откликнуться на предложения Хрущова. Находясь еще на судне капитан-лейтенанта Левашева, совершившего путешествие с Креницыным, он был отдан под суд за неповиновение и, ведя в Охотске Развращенную жизнь, наделал долгов и опасался туда вернуться.
Постепенно заговор созрел. Кроме упоминавшихся ранее лиц, к нему были привлечены штурманский ученик Бочаров, священнический сын Уфтюжанинов, канцелярист Рюмин, несколько матросов и камчадалов.
Более простодушных людей Беньовский и Хрущов морочили тем, будто недалеко от Камчатки лежит остров, изобилующий настолько золотом, что им легко нагрузить все судно. "Мы, - рассказывали искусители, - доберемся туда после короткого плавания, наполним галиот золотом и тех, кто не пожелает следовать с нами в Европу, высадим опять на камчатский берег". Людям более развитым внушалось, будто Беньовский и привезенные с ним арестанты страждут невинно за великого князя Павла Петровича. Беньовский по секрету показывал единомышленникам зеленый бархатный конверт, будто бы, за печатью его высочества, с письмом к императору римскому о намерении великого князя вступить в брак с дочерью императора. Беньовский уверял, будто сослан за тайное посольство, но сумел сохранить у себя драгоценный залог высочайшей к нему доверенности и должен непременно его доставить по назначению. Тщетно склоняя на заговор Семена Гурьева, Беньовский его поколотил (казус этот г. Сгибнев по архивным данным объясняет так. Слухи о заговоре не составляли ни для кого секрета на Камчатке, и нижнекамчатский протопоп вызвал к себе ичикского прихода священника Уфтюжанинова, который по стоустой молве будто бы участвовал в заговоре, Беньовский, воспользовавшись кончиной в Большерецке священника Ложкова, убедил Нилова вытребовать для похорон у протопопа присылку Уфтюжанинова и писал к последнему, чтобы тот скорее ехал, так как все готово к уходу. Письмо Беньовскаго попало в руки к протопопу, который и прислал вместо Уфтюжанинова священника Семенова. Беньовский, узнав о судьбе перехваченного письма, заторопился с выполнением плана побега и 25 апреля 1771г. вместе с Винбладом пошел уговаривать Гурьева примкнуть к заговорщикам; взбешенный угрозою Гурьева открыть все Нилову, Беньовский избил Гурьева в кровь.). Эта неосторожность чуть не испортила всего дела. К капитану Нилову был подослан сотник Черных для настояний пред командиром о необходимости принятия мер против ссыльных, которые-де, пожалуй, отважатся овладеть острогом под начальством Беньовского. За Беньовским был отряжен сержант с приказанием явиться к Нилову. Беньовский от явки уклонился, ссылаясь на болезнь. Снисходительность Нилова к любимцу была так велика, что он решил ждать Беньовского до следующего дня, но и 26 апреля Беньовский упорно скрывался. Вечером за ним был отряжен для привода к начальнику капрал с 6 солдатами, но их обманно по одиночке перехватали и связанных посадили в погреб, а Беньовский, видя, что дальше медлить нельзя, отдал единомышленникам приказ изготовиться ночью к нападению.
Штурманские ученики Измайлов и Зябликов, подслушав приказания, отдаваемые Беньовским, кинулись в большерецкую канцелярию для объявления о том караульным, но те, будучи пьяны, не поверили их словам, тем более, что и Измайлов оказался пьяным. Пытались Измайлов и Зябликов достучаться к капитану Нилову, но также безуспешно.
Во втором часу ночи окрик часового поднял на ноги дежурных и канцелярию, но слишком поздно: Беньовский, Винблад, Батурин, Панов, Хрущов, Чулочников, крестьянин Кузнецов, матрос Ляпин и многие из "работных" набросились на дневальных и часовых, обезоружили их и посадили на гауптвахту. Затем заговорщики направились к командирскому дому; там в передней комнате спал сын Нилова и сержант Лемсаков, а в следующей комнате пятидесятник Потапов, да в черной избе - трое вестовых и двое работников-камчадалов. Мятежники громко застучали в дверь, сержант первый услышал их и разбудил сына Нилова "Что спишь? Вставай!" торопил он юношу "Там пришли многие люди и ломятся в двери!" Пока Лемсаков старался удержать двери, закрытые на крюк, сын Нилова бросился в спальню к отцу, который, как бы предчувствуя вечную разлуку с сыном, прижал его крепко к себе; тот с трудом высвободился из объятий отца и скрылся в отхожее место. Дверь уступила наконец под напором заговорщиков, и они ворвались с криками: "Имай, хватай, режь, пали, вяжи!"
Нилов три раза успел крикнуть, призывая вестовых, и замолк - ему изрезали ножом левую руку, лицо под ухом пробили насквозь и нанесли глубокую рану в ногу. Мертвое тело, покрытое кровоподтеками и кровью, выволокли в сени и там бросили. Сержанта и прочих людей перевязали и стащили на гауптвахту, кроме казака Дурынина, притаившегося под столом. Отсюда заговорщики, овладев казною, двумя пушками и военными припасами, направилась в третьем часу ночи к дому сотника Черных, где натолкнулись на сопротивление: сын сотника, казак Никита Черных, долго сдерживал толпу, а когда двери были выломаны, стрелял по ним из ружья. В ответ посыпалось более 40 пуль чрез дверь и окна из ружей и пистолетов. Черных был взят и посажен под стражу, жена с детьми и престарелый отец подверглись поруганию. Затем Беньовский водворился в присутствии большерецкой канцелярии, распоряжался действиями мятежников на правах полного начальника, велел священнику Семенову похоронить капитана Нилова, а народ привести к присяге на верность подданства государю Павлу Петровичу, что и было исполнено.
На следующий день, 28 апреля, готовили паромы, а 29 апреля приступили к погрузке пушек, военных снарядов и провианта.
Судовщики, перепившись, кинулись грабить купеческие дома и собирались умертвить приказчика Холодилова, Арсения Кузнецова, но Беньовский того отстоял. Грабежи настолько перепугали жителей, что многие бежали и скрылись в тундрах. 30 апреля вся шайка отправилась вниз по Большой реке до Чекавинской гавани. Тут она ограбила магазин с провиантом, захватила казенный галиот "Св. Петр", приготовила его к походу, водрузила на нем императорский флаг и приняла наименование "собранной компании для имени его императорского величества Павла Петровича". Все заговорщики, число которых Беньовский определял в 96, а Рюмин в 70 человек, дали присягу защищать прапор (знамя) до последней капли крови, а Беньовский, сверх того защищать присягнувших тому прапору.
Из Чекавинской гавани Беньовский отправил Панова и Батурина сделать опись деньгам, хранившимся в казначействе, и всем казенным вещам, кои мятежниками забирались для плавания.
В то же время Беньовский чрез Рюмина потребовал из Большерецка провиант под угрозою жестокого наказания в случае неисполнения приказа. Рюмин успешно исполнил возложенное на него поручение и вернулся назад 7-го мая (из квитанций, оставленных Беньовским в Большерецке, видно, что им взято 6.327 р. 20 к. казенных денег, 217 рублей у казака Черных и 199 казенных соболей; кроме того, забрано 3 пушки, 1 мортира, 50 гранат, 600 пуль и картечей, 4 пуда пушечного пороху, 1 пуд ружейного, 30 шпаг, 25 ружей, 400 пудов провианту и 11 фляг вина. На квитанциях Беньовский подписался "Барон Мориц Аладар де-Бенев у просветлевшей республики польской действительный резидент и ее императорского величества камергер, военный советник и региментарь".).
Тем временем Беньовский, сообща со Степановым, составили объявление, которое за исключением Хрущова подписали все главные зачинщики бунта и вместе с ними соликамский посадский Иван Кудрин, Алексей Савельев и великоустюжский купец Федор Костромин (каждый за себя и девятерых своих товарищей), штурманские ученики Бочаров. Зябликов и Измайлов; устюжский крестьянин Кузнецов за матросов-казаков Береснева, Семиченкова, Потолова, Ляпина, Софронова и Волынкина; далее своеручно за матросов казак Алексей Андреянов; в должности приписного канцеляриста Спиридон Судейкин, казак Иван Рюмин, капрал Перевалов за себя и за солдата Коростелева и священнический сын Уфтюжанинов также за себя и за подушного плательщика Ивана Панова.
В этом объявлении, подписанном 11 мая, а 12 мая отправленном с боцманом Серогородским в большерецкую канцелярию для дальнейшего направления в правительствующий сенат, мятежники, изложив вкратце, что законный государь Павел Петрович лишен престола, стараются выставить в самом мрачном освещении главнейшие действия и мероприятия Екатерины II.
Мятежники утверждают, что разорительная польская война ведется исключительно в интересах Понятовского, что имеющие служить к общему благу народному промыслы винный и соляной предоставлены на откуп немногим; что от монастырей отобраны деревни ради воспитания незаконнорожденных детей, тогда как законные остаются без призрения; что у созванных для сочинения законов депутатов отнята возможность рассуждать стеснительным наказом; что тяготы налагаются на народ непомерные и оброк взимается одинаково как с увечных и малых, так и со здоровых; что за неправосудие штрафуются судьи только деньгами, а за правильный, если только при том что-либо возьмут с тяжущихся, исключаются из рода человеческого; что добыванием золота и серебра пользуются одни царские любимцы; народ коснеет в невежестве и страждет и никто за истинные заслуги не награждается; что наконец и камчатская земля разорена самовольством начальников.
По смыслу некоторых мест объявления, замечает граф Д. H. Блудов ("Бунт Беньовского в Большерецком остроге" (в приложении к сочинению Ег. Ковалевского "Граф Блудов и его время". Спб. 1866).), можно заключить, что из сообщников Беньовского один или два (вероятно, Панов и Степанов) подверглись ссылке за сопротивление наказу о сочинении уложения.
Наконец, мятежники поясняли, что, желая пособить советом 33 работным, будто бы несправедливо осужденным работать без платы своему компанейщику (Холодилову), они тем навлекли на себя негодование капитана Нилова, который велел взять их под караул, что заставило их вместе с угнетенными объявить себя в службе законного государя. Это-то они и привели в действие, арестовав Нилова (коего от страха и пьянства разбил паралич) и избрав на его место достойного предводителя Беньовского (для правильной оценки этой декларации надо ее сопоставить с челобитием русских беглецов российскому резиденту в Париже Хотинскому (см. II главу) .).
11 мая состоялась посадка на галиот "Св. Петр", экипажа, который командиром распределен был так: Беньовский - главноначальствующий, Хрущов его помощник.
Первое отделение или вахту составляли Панов, Кузнецов, Зябликов, Попов, Логинов, Чурик, Урбановский, боцман и 29 охотников. В состав второго отделения входили Винблад, Степанов, Медер, Измайлов, Боскарев, Костромин, Гурчинин, Батурин и 28 частных лиц. Всего 75 человек.
Кроме того, галиот принял на борт 9 женщин и 12 пассажиров, так что всего отправилось в поход 96 душ.
Вооружение галиота, по свидетельству Беньовского, состояло из 8 пушек, 4 мортир, 120 ружей со штыками, 80 сабель, 60 пистолетов, 1600 ф. пушечного пороху, 200 ф. пуль, 800 ф. солонины, 1200 ф. соленой рыбы, 3000 ф. сушеной рыбы, 1400 ф. китового жиру, 200 ф. сахару, 500 ф. чаю, 40 ф. масла коровьего, 113 ф. сыру, 6000 ф. железных изделий, 120 гранат, 900 ядер, 50 ф. серы, 200 ф. селитры, 36 бочонков воды, 126 ящиков с мехами, 14 якорей; достаточное количество запасных парусов и канатов, шлюпка и лодка.
12 мая был отслужен молебен, после которого экипаж вновь дал клятвенное обещание повиноваться Беньовскому, затем галиот снялся с якоря и ушел в море, держа курс на юг (Voyages et memoires de Maurice Anguste comte de Benyowsky. 2 vol. Paris; ed. Buisson. 1791. T. I, стр. 384 - 386.).
При отъезде Беньовский отпустил в Большерецк взятых им с собою заложников на всякий случай для устранения опасности нападения со стороны гарнизона. Что же касается канцеляриста Судейкина, исправлявшего должность секретаря при Нилове, и подштурманов Бочарова, Зябликова и Измайлова, то они были забраны на судно силою в наказание за содействие к открытию заговора; в вящшее наказание Судейкин был обращен к исполнению поварских обязанностей (все эти четыре арестанта впоследствии благополучно вернулись в Россию, а подштурманы Измайлов и Бочаров, благодаря опытности, приобретенной в навигации в восточных морях, сослужили, по свидетельству Верха, полезную службу известному Шелехову в его путешествиях.).
По удалении мятежников в Чекавинскую гавань, Большерецк встрепенулся, Уже 30 апреля в большерецкой канцелярии от лица 83 приказных, военных и купеческих людей, оставшихся без начальника, было объявлено, что они, впредь до присылки нового командира, избрали на эту должность штурманского ученика Софьина. Софьин не замедлил привести всех жителей к присяге на верность императрице и с выборными ото всех сословий произвел освидетельствование оставленного мятежниками казенного имущества. 30 же апреля положено было обо всем происшедшем отрапортовать в Охотск, дать знать на суда и командующему в Тигильской крепостце Андрееву, а из верхнекамчатской избы просить средств к защите, за неимением коих обезоруженные жители Большерецка были вынуждены беспрекословно удовлетворить требования Беньовского о снабжении его провиантом.
Несмотря на дальность расстояний, весть, пришедшая из Большерецка, всполошила всю Камчатку. Верхнекамчатская изба не замедлила выслать 2 орудия и 12 человек нерегулярной команды с предписанием остановиться в Малкинском острожке и подойти к Большерецку не прежде, как опознав наверное, что неприятеля там уже нет. Из нижнекамчатской избы было вытребовано в Большерецк 40 вооруженных людей. Когда подоспел этот "сикурс", в Большерецке жизнь уже вошла в обычную колею. 14 мая возвратившиеся из Чекавинской гавани, задержанные мятежниками в аманатах, тотемский купец Казаринов, казак Никита Черных, боцман Серогородский, сержант Данилов и другие привезли известие, что Беньовский ушел с товарищами в море, выражая сожаление, что по ограниченности судна не может забрать и остальных, но обещал на пути попросить встречные судна и остальных жителей Камчатки отвезти в лучшие места, так как Европа будто бы уговорилась с Турцией произвести раздел России на четыре части.
Для составления подробного донесения начальству в большерецкой канцелярии ежедневно производились опросы, которые окончены были лишь 13 июня. Донесение было отправлено в Охотск чрез сержанта Данилова на галиоте "Св. Екатерина", и с этим же посланцем пошли доставленный от Беньовского запечатанный конверт на имя сената, окровавленная постель Нилова и ведомости расхищенному и уцелевшему казенному имуществу. Командование над Большерецким острогом было сдано присланному от нижнекамчатского командира прапорщика Норина каптенармусу Ерофею Рознину.
Донесение большерецкой канцелярии достигло Охотска только 9 июля, при чем с галиотом "Св. Екатерина" в Охотск прибыли и некоторые очевидцы бунта (штурманский ученик Софьин, купец Казаринов и несколько судовых рабочих). Командир Охотского порта полковник Плениснер, добродушный и нерешительный старик, вместо немедленного сообщения в Иркутск о происшедших событиях затеял дополнить большерецкое следствие показаниями штурманского ученика Софьина, купца Казаринова и судовых рабочих, приехавших по своим делам в Охотск и бывших очевидцами камчатского бунта. Только 26 августа отправил Плениснер свой рапорт для сбережения казенного интереса с попутчиком, который замешкался в Якутске.
Благодаря этому медленному поспешению иркутское губернское начальство до получения еще официального рапорта известилось о бегстве Беньовского чрез полковника Зубрицкого, приезжавшего в Охотск для расследования пререканий между Плениснером и прежним камчатским командиром капитаном Извековым. Зубрицкий, и сам имевший столкновения с Плениснером, и желая ему подгадить, охотно принял донос от местного копииста Злыгостева о том, что командир Охотского порта искусственно затягивает представление по начальству рапорта о бегстве Беньовского.
По всем этим причинам и иркутское начальство свой рапорт в сенат могло отправить только в середине октября.
В Петербург рапорт этот пришел только в январе 1771 г. после того, как императрица, узнав окольным путем о камчатских происшествиях, собственноручно отписала к иркутскому генерал-губернатору генерал-лейтенанту Брилю следующее:
"Как здесь известно сделалось, что на Камчатке в большерецком остроге за государственные преступления вместо смертной казни сосланные колодники взбунтовались, воеводу до смерти убили, в противность нашей императорской власти осмелились людей многих к присяге привести по своей вымышленной злодейской воле и потом, сев на судно, уплыли в неизвестное место, того дня повелеваем вам публиковать в Камчатке, что кто на море или сухим путем вышереченных людей или сообщников их изловит и приведет живых или мертвых, тем выдано будет в награждение за каждого по ста рублев. Есть ли или в Охотске или Камчатке суда есть наемные, то оными стараться злодеев переловить, а есть ли нет, то промышленным накрепко приказать, что есть ли сии злодеи где наедут, чтобы старались перевязать их и при возвращении отдать оных к суду ближним начальникам нашим, дабы с ними поступать можно было, как по законам надлежит, бездельникам подобным в страх и пример".
В особом рескрипте к тому же генералу Брилю, от 1 января 1771 г., Екатерина II выражает уверенность, что хотя и не имеет от генерал-губернатора никакого известия о камчатских происшествиях, он, конечно, уже все по возможности сделал к приведению камчатских дел в порядок и с тем вместе сама предлагает ему разные советы по этому предмету.
7-го февраля 1771 г. получен был наконец в сенате второй рапорт из Иркутска с препровождением подлинного следственного дела, доставленного наконец от Плениснера вместе с конвертом Беньовского на имя сената.
По докладе Екатерине генерал-прокурором князем Вяземским о всех обстоятельствах дела, государыня 25 февраля повелела: "Плениснера отрешить от должности, поручив ее Зубрицкому; копиисту Злыгостеву дать чин и полугодовой оклад жалования; в производимых допросах не делать притеснения невинным; отыскать и допросить священника Уфтюжанинова, которого сын бежал с мятежниками, а купца Казаринова, который сам предъявил письмо сего священника к Беньовскому, если содержится под арестом, освободить" (вместе с тем, узнав, что сосланный в 1762 году Семен Гурьев не только не пристал к злодеям, но даже претерпел от них побои, императрица разрешила ему проживать в калужских деревнях братьев его, под их присмотром, и ту же милость распространила на брата Семена Гурьева Ивана и двоюродного его брата Петра, поселенных в Якутске без лишения дворянства.). В то время, как из Петербурга предписывались, а на берегах Охотского моря и в Камчатке предпринимались меры предосторожности и уловления "бездельников", они уже находились вне досягаемости для наказания по законам на страх и пример другим.
Обращаясь к морской экспедиции Беньовского, нельзя не отстать особенно резко выступающую недостоверность сведений, заключающихся в его записках. Не говоря уже о коробящем читателя заносчивом самохвальстве автора, который приписывает единственно себе и своей распорядительности те действия, которые обеспечили экипаж от погибели в течение четырехмесячных скитаний по Тихому океану на судне, имевшем всего 8 с небольшим футов осадки, при отсутствии астрономических и математических инструментов, кроме далеко не совершенного квадранта Дэвиса, еще больше недоверия к повествованию Беньовского поселяют частые противоречия, рассеянные в его книге: кого он называет в одном месте капитаном, в другом оказывается матросом; иного он хоронит сегодня, а чрез месяц опять выводит на сцену, под одно число нередко подводятся события нескольких дней; не менее часто проявляется полная сбивчивость с суточных счислениях. Такой же недостоверностью отмечены и описания посещенных Беньовским стран; так, например, описание Курильских и Алеутских островов сделано им по материалам большерецкой канцелярии, которая и сама имела очень скудные сведения по этому предмету; рассказы о Японии, Ликейских островах преисполнены небылиц; прохождение галиота к Берингову острову и проливу, отделяющему Азию от Америки, является чистым вымыслом и т. д.
Обличением и проверкою для небылиц, нагроможденных Беньовским, являются беспритязательные записки канцеляриста Ивана Рюмина, заслуживающие тем большей веры, что факты, в них приводимые, в точности совпадают с дошедшими до нас повествованиями подштурмана Бочарова и других беглецов, в конце концов вернувшихся в Россию.
Поэтому в последующем изложении мы будем придерживаться записок Рюмина, текст коих, хранящийся в Британском музее, использован новейшим биографом Беньовского проф. Культрю, а в русской литературе они давно уже оценены по достоинству Берхом и Блудовым.
Рюмин повествует, что, выйдя в море 12 мая 1770 года, галиот после благополучного плавания, миновав несколько островов, 18 мая подошел к большому острову и, усмотрев способную ко входу гавань, бросил якорь.
"Бейсноск послал немедленно крестьянина Кузнецова (отправлявшего при командире адъютантскую должность) на берег проведать, есть ли здесь жители. Кузнецов, возвратясь, рапортовал, что ничего не мог найти, и привел с собою только собачку, по ошейнику которой дознались, что это 17-й курильский остров, именуемый по курильскому наречию Икоза".
Тут канцелярист Рюмин впадает в ошибку, ибо за шесть дней плавания "Св. Петр" не мог пройти столь значительное расстояние и гораздо вероятнее, как и штурман Измайлов рассказывал капитану Куку при свидании на о. Уналашке, что галиот приставал к о. Марикану, или Манакрути (т. е. четвертому).
"На другой день, т. е. 19 мая, расшвартовали судно, занялись поправкою такелажа, печением хлебов и шитьем английского флага и вымпела, которые тотчас и поставили. 29 числа сочинил Бейсноск письменное определение и приказал в силу оного высечь кошками штурманских учеников Измайлова, Зябликова, камчадала Паранчина с женою и матроса Софронова". Это наказание было вызвано тем, что "люди сии яко истинные сыны отечества" замыслили напасть ночью на бунтовщиков, перерезать их и, овладев судном, вернуться назад в Большерецк. Беньовский Измайлова и Паранчина с женою, как зачинщиков покушения, снабдил провиантом и оставил на острове, а из боязни вызвать этою крутою мерою недовольство экипажа поспешил покинуть Икозу.
"Вышел 29 мая из гавани, - рассказывает Рюмин, - продолжали мы путь наш с благоприятными ветрами. 6 и 9 июня видели воздушный огонь или свет, а 15-го встретили неимоверное множество летучих рыб".
Беньовский, в свою очередь, рассказывал, что в июне, когда жара значительно усилилась, спутники его начали требовать, чтобы он позволил им пустить кровь. "Полагая, что это не повредит их здоровью, я приказал Мейдеру (врачу) удовлетворить их желание и заметил, что почти все чувствовавшие тягость от несносной жары прибегли к этому лекарству". Лечение однако же оказалось не из удачных: пребывание между тропиками в летнее время вызывает массу выделений испарины, и организм без кровопускания сильно расслабляется; в результате же кровопусканий в экипаже открылись заболевания лихорадкой и нервной горячкой, уменьшившие состав команды на целую четверть.
"июля 2-го, - пишет Рюмин, - сделался шторм, который, продолжаясь с непомерною жестокостью, грозил нам опасностью потопнуть в морских волнах. 7-го увидели в правой руке большой остров и, подошел к оному, положили под вечер якорь.
"На другой день поутру увидели мы на берегу множество японцев, которые, махая руками, давали нам знать, чтобы мы пошли в море, но предводитель наш Бейсноск, не взирая на сие, приказал спустить байдару и отправил на оной к берегу Винбланда и Степанова. Когда байдара начала приступать к берегу, то японцы старались не допускать наших выходить на оный, но, видя, что все угрозы тщетны, приняли они их весьма ласково и, препроводя в дом, потчевали водкою и пшеном. Потом два чиновные японца, приглася в свою лодку Винбланда и Степанова, прибыли к нам на судно.
"Бейсноск, приняв японцев сих весьма ласково, одарил разными вещами и просил показать ему удобную гавань, где бы можно было налиться водою. Японцы указали нам к северу на том же острове бухту, давая знать, чтоб мы перешли в оную. Немедленно подняли у нас на галиоте того же 8 числа якорь и, распустя паруса, пошли к северу. По приближении к гавани встретили нас две лодки, и с одной из них взошел на судно чиновный японец. Вскоре прибыли еще три лодки и по приказу чиновника своего ввели нас буксиром в гавань.
"Правый берег бухты состоит из гор, покрытых лесом, а в стороне от оного видно японское селение наподобие нашей российской деревни - строение каменное и деревянное. Все сии здания окружены невысокою каменной стеною". Рюмин замечает, что Нагасаки от места их пребывания находился верстах в пятидесяти.
"Положа якорь, - продолжает Рюмин, - послали байдару за водою; но едва начала она приближаться к берегу, то стоявшие на оном японцы, не допуская наших, махали руками и кричали, что ежели они позволят им выступить на землю, то всем им отрубят головы, и так байдара возвратилась к судну. Вскоре после сего прибыли к нам японцы и привезли пшена и воды. На ночь поставили около судна нашего две лодки с фонарями да и на берегу видны были в некоторых местах огни.
"На другой день, 9 июля, поехал предводитель наш на берег, но караульные лодки опять заставили его воротиться на судно. Японцы посещали нас, между тем, весьма часто и далее многие, влекомые любопытством, приезжали нарочно из отдаленных селений. Бейсноск объявил себя голландцем и давал японцам знать, что он идет в Нагасаки для торга. Дабы более уверить их в сем, написал он письмо в голландскую факторию и отдал им для доставления, но видно, что японцы сему не верили, ибо содержали нас под самым строгим присмотром.
"11 числа налили японцы все бочки наши водою, привезли несколько пшена и целый мешок соли, 12-го поутру приказал начальник наш подымать якорь, но едва принялись мы за работу сию, то японцы начали убеждать Бейсноска провести здесь еще одну ночь. Видя же, что мы, не уважая желания их, готовимся выступить в море, ухватились они за канат и препятствовали нам убирать оный. Заключая из сего, что японцы имеют против нас дурной умысел, выпалили мы из пушки; тогда все находившиеся в лодках, упали от страха, как мертвые, и, опомнясь, поплыли к берегу".
Рюмин вполне основательно замечает: "Верно, они ожидали повеления от начальства, как поступить с нами, и ежели бы мы остались еще одну ночь, то б они нас живых не выпустили, ибо по прибытии нашем в Макао слышали мы, что они сожгли два испанские корабля и людей всех перерезали".
Следующую IV главу своего рассказа Рюмин начинает так: "12 июля, по выходе из японской гавани, следовали морем и видели пред нашим судном идущую большую японскую лодку, называемую бусс. 19-го усмотрели в правой руке большой остров, окруженный высокими каменными горами, а с левой другой, гораздо меньшей величины. 20-го поутру подошли мы к большому острову и стали на якорь в очень удобной бухте".
Почти тотчас же к галиоту прибыли миролюбивые жители Танао-Сима и привезли странникам картофеля, сарачинского пшена и живой рыбы.
Рюмин с особенною похвалою отзывается о добродушии островитян, "которые так до нас были ласковы, как бы уже с нами многое время жили".
Покинув гостеприимный остров 30 июля, галиот поплыл дальше. 7 августа, "увидев высокий остров (Формозу), лавировали около оного два дня и положили якорь в недальнем расстоянии от берега. Бейсноск отправил немедленно на берег гребное судно, но едва находившиеся на оном люди прошли несколько шагов по острову, то встретили их жители тучей стрел и ранили одного в двух местах". Неожиданность нападения заставила высадившихся быстро вернуться на судно.
"Бейсноск снялся, скоро по возвращении людей своих, с якоря и пошел искать удобной гавани в южной стороне". После нескольких дней миролюбивых сношений, со стороны формозских дикарей проявилась явная вражда - бывший капитан Панов, юнга Попов и Логинов подверглись 17 августа умерщвлению на берегу, когда запасались водою. Беньовский уверяет, что лишь по настояниям спутников согласился учинить расправу с дикарями для отмщения за смерть товарищей; по подсчету Рюмина стычка эта завершилась смертью 1 туземца и несколькими ранеными. 26 августа открылся китайский берег, а 1 сентября галиот остановился на рейде Чен-Чеу в провинции Кокиен. Дружелюбное обращение китайцев произвело приятное впечатление на русских беглецов, которые и получили лоцмана для провода судна к португальским владениям. Миновав Кантон 11 сентября, галиот прибыл 12 сентября, после четырехмесячного плавания, в Макао, где в то время на рейде стояло до 20 судов разных наций.
II.
О прибытии в Макао, где Беньовский был очень приветливо принят португальским губернатором Сальданьи, авантюрист не замедлил снестись с кавалером де-Робиеном, представлявшим в Кантоне интересы французской индийской компании, ходатайствуя о принятии его под покровительство французского короля и о поднятии над галиотом французского флага.
Необычайная постройка небольшого судна, бедственное положение экипажа, из числа коего всего восемь человек пользовались удовлетворительным здоровьем, отважность мореплавателя, который чуть ли не первый ознакомился с Японским архипелагом на всем протяжении - все это придавало незаурядный интерес личности Беньовского. Молва о любопытных и важных открытиях, якобы сделанных путешественником, привлекала к нему всех директоров, управлявших в Макао торговыми компаниями. Голландцы особенно заискивали у Беньовского, из опасения, чтобы он не согласил торговые компании других национальностей на торговлю с Японией. В свою очередь, и директора английской ост-индской компании делали Беньовскому весьма заманчивые предложения, а пока тот колебался, кому выгоднее продать свои услуги, Степанов возбудил пред городскими властями жалобу, обвиняя Беньовского в том, будто он увез обманом товарищей из Камчатки, а потому и просил китайское правительство чрез голландских резидентов захватить Беньовского, как беглого преступника. Возможно, что эта жалоба была подстроена голландцами, а затем использована англичанами, но истинной подкладкой ее являлось то, что положение русских беглецов оказалось весьма тяжелым. После продолжительного питания недоброкачественною корабельной провизией и обессиленные непривычным морским путешествием, русские беглецы набросились с жадностью и без разбора на свежую пищу и поплатились почти все нездоровьем; из них тринадцать человек умерли в первый же день по прибытии, а через несколько дней умерли еще трое.
Сам Беньовский с полным удобством поместился у губернатора и, как отмечает Рюмин: "судно наше со всем такелажем... продал предводитель наш португальскому губернатору, а за какую цену - неизвестно".
Беньовский уверял, что галиот продан за 4,500 пиастров, что экипирование беглецов ему обошлось в 8.000 пиастров, а содержание их ежемесячно стоило до 6.000 пиастров, на каковой предмет и разошлись 28.440 пиастров, вырученные от продажи мехов, вывезенных с Камчатки (Беньовскому приходилось верить на слово, когда он утверждал, что в 126 ящиках с пушниной оказалось всего 748 бобров, 268 лисиц и 1900 соболей.); но все обороты по продажам и расходам он производил бесконтрольно, и на почве денежных расчетов у него и возникли недоразумения с товарищами. Сначала с ним рассорились ближайшие его пособники Винблад и Степанов, а позднее жалобы всего уже экипажа Беньовский сумел опорочить и оклеветал всех в злоумышленном намерении произвести бунт и овладеть городом. Экипаж был взят под стражу, рассажен по тюрьмам и таким образом был вынужден смириться, кроме Степанова, который предпочел заключение выдаче подписки в покорности Беньовскому.
От всех этих передряг Беньовский, по его словам, далее заболел и, опасаясь ввести бывших товарищей окончательно в задор, помирился с ними, сделав команде нижеследующую декларацию:
"Барон Мориц-Август Аладар де-Бенев, его императорского величества обрист и его высочества принца Альберта герцога Саксен-Тешенского действительный камергер и советник, его же высочайшего кабинета директор и пр. всем господам офицерам и всей компании.
"Дошло до меня известие о вашем против меня роптании и сборе, который между вами самими несогласие приводит, мне и государю моему в нечесть служит и в последнее всю учрежденную компанию разрушает.
"Для чего я, узнавши сборщиков дела сего, хотел для вашего благополучия взять под караул, но понеже вы сами вашею просьбою сделали, что я от такового намерения отступил, и больше их одобрили: ибо я от одного из оных получил ругательное письмо, которое меня в огорчение приводит.
"Вы знаете искренность мою, из того одного заключить можете, что я, будучи еще в чужом государстве, все надобности для вас заопатрил. Вы то, что я вам обещал, можете требовать у меня, когда я в моем отечестве буду. А здесь хитрость заводить смешно и вам самим вредно. Я сим письмом напоминаю вам: образумьтесь, не давайте себя в обман людям, которых лукавство вам уже известно. Последнее есть, что я вам пишу. Есть ли вы меня искренно любить и почитать будете, то вам клянусь перед Богом, что моя горячность к вам ежедневно доказана будет; ежели, напротив, я увижу, что ваши сердца затвердели и меня больше почитать не будете, то сами вы заключить можете, чего от меня тоже ожидать надлежит".
Обдумывая свое затруднительное положение и опасаясь дальнейших интриг со стороны недругов, Беньовский, чрез посредство епископа Мителополиса, сблизился с служившим во французской ост-индской компании капитаном де-Сент-Илером и при его посредничестве заключил с директором той же компании де-Робиеном тайное условие на перевозку его и товарищей в Европу за 11.500 турских ливров (в 20 су).
Обеспечив переезд беглецам, Беньовский примирил их с собою и 26-го ноября писал им уже в более дружелюбном духе:
"Любезные дети!
Вы знаете, что я усердно старался всегда для вашего удовольствия и что я до последнего определил вас защищать, а для вашего благополучия все старания приложить, в том вы уверены быть можете.
Правда есть, что с немалым оскорблением слушал я ваше роптание и противление против меня, но как я теперь уже уведомлен, что вы обмануты лестью и ложным обо мне предсказанием, и так я вас более не виню и дело сие поминать не хочу.
Имейте усердие ко мне! Я буду с Божьей помощью вам защитою, никакого оскорбления вам не будет. Пища и одежда нам будет честная, и ежели Бог, Всевышний владыка, нас в Европу принесет, то я вам обещаюсь, что вы вольные будете и со всяким удовольствием, хотя во весь век ваш, содержаны что писавши рукою своею подтвердил".
После того, как в Макао перемерло 15 русских беглецов и в их числе Турченинов, Чурин и Зябликов, а Степанову была выдана тысяча пиастров и он в наказание за свои происки был брошен в Макао (и вскоре умер от нищеты в Батавии), Беньовский с остальными русскими беглецами отплыл 4 января 1772 г. на французском фрегате "Дофин", состоявшем под командой капитана де-Сент-Илера, который с некоторым ужасом отзывался о поведении и дикости нравов русских пассажиров.
Прибыв 4 марта в порт Людовика, место резиденции губернатора французских владений на острове св. Маврикия и Ильдефранса, Беньовский отправился знакомиться с кавалером Дерошем. Аббат Ротон свидетельствует, что Беньовский был одет в генеральскую форму с многочисленными орденами, а штаб его состоял из многих офицеров, одетых в богатые мундиры (вероятно, похищенные в Большерецке). На кавалера Дероша гость произвел обаятельное впечатление своим умом и бойкостью речей. Дерош писал по начальству: "Он покрыт ранами и иные из них обезображивают его походку, которая сильно затруднена (Беньовский, по-видимому, был ранен в правую ногу, которая через это укоротилась на четыре дюйма.). Тем не менее, он сохранил здоровье и физические силы и обладает приятною наружностью, отражающей большой ум. Он очень рассудителен и сдержан... Мне кажется, что он естественно склонен к гордости и властности, но раз он кого-нибудь дарит доверием, то относится к тому с чрезвычайною любезностью... Поверхностно он знаком чуть ли не со всеми науками, и знания, вполне чуждые его первоначальному военному ремеслу, несомненно, помогали ему в трудных обстоятельствах его жизни". С такою лестной рекомендацией к будущим парижским покровителям Беньовский 24 марта отплыл из Ильдефранса и прибыл в Лориан 18 июля 1772 года.
Вскоре по прибытии во Францию, Беньовский уехал в Париж, оставив спутников при лорианском гарнизоне, где они получали от французской казны все довольствие. В Париже Беньовский напечатал в газетах широковещательную рекламу о своих великих подвигах и географических открытиях, а кстати осыпал русское правительство всевозможными обвинениями и укоризнами, стараясь опровергнуть помещенное в "Петербургских Ведомостях" известие о его побеге из Камчатки и утверждая, между прочим, будто он большерецкую крепость взял приступом, после отчаянного сопротивления, оказанного гарнизоном крепости и ее начальником.
Сильный рекомендациями де-Робиена и кавалера Дероша, Беньовский предлагал французскому правительству свои услуги по завоеванию Формозы, обещая употребить к сему делу русских, но постепенно предложение это видоизменилось в том смысле, чтобы Беньовскому действовать в Мадагаскаре для расширения и упорядочения тамошних французских колониальных владений. Пока Беньовский вел переговоры в Париже, русские беглецы, покинутые в Лориане, начали роптать и беспокоиться после смерти, постигшей пятерых их товарищей в лорианском госпитале, и написали слезное моление командиру, а в ответ получили нижеследующее письмо от 1 февраля:
"Ребята! Я ваше письмо получил. До моего приезда ваша командировка отменена есть. После всякий мне свое намерение скажет. До моего приезда живите благополучно. Я есмь ваш приятель. Барон де-Бенев".
Вернувшись в Лориан 19 марта 1773 г., Беньовский убедил 11 человек из команды последовать за ним в неведомую экспедицию. В числе этих удальцов оказались священнический сын Уфтюжанинов, бывший приказчик Холодилова Чулошников, два матроса, Андреянов (с женою) и Потолов, и шесть бывших "работных" Холодилова. Из остальных сотоварищей по странствию швед Винблад остался в Лориане и позднее уехал в Швецию, Хрущов вступил во французскую службу капитаном, Кузнецов - поручиком, а Мейдер лекарем; остальные же 14 или 18 русских беглецов, изверившись в Беньовском, выразили упорное намерение вернуться на родину и были отпущены командиром с нижеследующим аттестатом:
"Nous Maurice baron de Beniowsky, colonel, commandant le corps des volontaires de notre nom, au service de France, certifions a tous ceux qu'il appartiendra, que le nomme Jean Sibaeffest de bonne vie et moeurs, qu'il a servi tres fidelement pres de nous en qualite de volontaire, que desirant se retirer en Hongrie, sa patrie, prions tous ceux qui sont a prier de lui preter tous secours et assistance, pour lesquels nous serons reconnaissant.
En foi de quoi, lui avons delivre le present certificat pour servir a ce que de raison et avons fait approser en marque le sceau de nos armes.
A Lorient ce 4 Avril 1773.
Baron de Beniowsky".
("Мы, Маврикий, барон Беньовский, полковник и командир корпуса волонтеров, носящего наше имя и состоящего на службе Франции, свидетельствуем пред всеми, кому ведать надлежит, что предъявитель сего Иван Сибаев, хорошей нравственности, служит верно с честью и отличиями при нас в качестве волонтера. Так как он пожелал возвратиться к себе на родину, в Венгрию, то мы просим всех, кого надлежит, оказывать Сибаеву всяческую помощь и содействие, за что будем признательны.
"В удостоверение мы Сибаеву и выдали настоящий аттестат для пользования в чем следует, с приложением герба нашего печати.
Лориан, 4 апреля 1773 г.
Барон де-Беньовский".
Аттестаты одинакового содержания выданы: Ивану Сибаеву, Свиридову Судейкину, Дмитрию Бочарову, Егору Ловцову, Кондратию Пятчинину, Алексею Мухину, Ивану Казакову, Егору Брехову, Василию Лапину, Петру Софронову, Якову Серебрянникову и другим.).
По-видимому, командир не снабдил самозванных волонтеров на прощание достаточными средствами, и им из Лориана пришлось добираться до Парижа пешком. Претерпев там великую нужду, они прибегли к российскому резиденту Хотинскому, умоляя его исходатайствовать им прощение, и представили написанный рукою Судейкина журнал всего их морского путешествия, карту пути от Камчатки до Макао и список всей "собранной компании для имени его императорского высочества Павла Петровича".
В бесхитростной челобитной, поданной Хотинскому, беглецы объясняют просто и ясно все перипетии своих злоключений.
"Несчастие наше оттого, - пишут они: - что мы, слыша об имени наследника государя Павла Петровича, желали показать ему усердие, но в том мы обмануты таким посредством.
"В 1770 году присланы были из Петербурга пять человек арестантов, из них двое чужестранцев, а какие они люди, указа объявлено не было, и мы не знали, а сказывались они, что сосланы в Камчатку за государя Павла Петровича.
Из чужестранцев один назвался бароном, и все его почитали, а особливо присланные и командир его отменно предпочитали.
А мы искали ото всех помоги, он познакомился с нами и старался за нас у командира, а между тем из нашей компании одному объявил, что он несчастлив за то, что ваш-де государь желает сочетаться браком из фамилии римского императора, а я послан был с письмами, а государь до того не допускается. От государыни приставлен к нему караул, а меня, взявши с товарищами, послали в Камчатку, но тем счастлив, что мог сохранить данный мне конверт от вашего государя (которому я вернейший слуга) к римскому императору, а теперь вы имеете случай показать своему законному государю услугу, за что получите особливую милость, а при том вы от притеснения здешнего избавитесь, и хотя стараюся об вас, но ничто не успевается.
И как мы про сие узнали, то по простосердечию своему требовали от него, чрез какое средство можем мы государю услужить, а между тем от присланных об нем спрашивали, а особливо у Степанова, который с ним был, казалося нам, дружным, и ему мы верили, а все одинаково уверяли нас, что он знатный человек, и будто им клялся пред Богом, что подлинно прислан был от императора к государю Павлу Петровичу.
И на том мы утвердилися.
"Напоследок от называемого барона объявлено было нам, что мы имеем судно, то как совсем готово будет, то нас может взять, а я до европейских мест выпровожу, оттудова вы скорее в свое отечество возвратиться можете; мы охотно на то согласились, а в сохранении тайны мы и все присланные государю Павлу Петровичу присягли, а к пущему нашему несчастно прежде того времени компанейщик усилился, просил начальника, чтоб нас высек, а мы на него челобитную подали, а присланные присоветовали, чтобы штурмана Чурина просили о защищении, а он нас безотговорочно принял, а зато командир штурмана Чурина и арестантов велел взять под караул, они не далися и призвали нас и сказали, что дело открылося, то де худо с нами воспоследует, а больше, что государь будет огорчен; мы не знали, что начинать, а сказали: как вы изволите, а мы слушаться рады и за государя помереть готовы; они начали командовать, о чем в Петербург писано, что взято в вояж и велели называться собранная компания для имени его императорского высочества Павла Петровича.
По претерпении столь дальнего и труднейшего вояжа, какова мы не воображали, нам сказали, что близко, а вместо того находились в превеликой опасности, но, приехав в Макао, называвшийся барон в губернаторе усилился, зачал нас бить, офицеров бранить, не велел молиться образам и по нашему креститься, велел называться унграми, - мы все терпели; наконец стал государя поносить, а сказывал про какова-то принца Альберта, что он ваш государь, а ту де присягу ни во что не считаю. Мы не знали, что делать, но из русских присланных - назывался капитан Степанов - ему всегда противоречил, а наконец объявил нам, что все то, видно, обман: в Гишпанию хотел ехать, а ныне отменил; едет с французами, а французы иметь будут войну с англичанами и потому французам люди надобны, а притом отдаст журнал, то де вред нанесут нашему отечеству, да и с приятелями драться своего отечества дурно, а вы неумышленно из Камчатки бежали и обмануты, в чем государыня, как она великодушна и рассудительна, конечно, простит, а когда против отечества станете воевать, то можно ли надеяться о милости, и показать глаз будет нельзя, а вы люди вольные - властны с ним ехать и властны не ехать.
После сего он (Беньовский) товарища своего, который назывался майором фон Бинблат, разругал и посадил под караул, а между тем изнасильничал девку, камчадалку-работницу Чурина, то люди за насилие стали роптать, а майор объявил капитану (т. е. Степанову), а капитан нам, что он его знатным человеком не знал, а знал его капитаном гусарским и но своим обманам он де и его довел до несчастия; он от императора и посылан вовсе не был, а одна выдумка, чтоб избавиться, и вас уверял и эту компанию хочет в Венгрии поселить на порожие. Тут мы просили майора, чтоб он нас от его рук избавил. Он хотя чужестранец, но, видно, честный человек, обещался так, как он клялся, стараться о нашей вольности и о возврате в отечество и объяснился он о том англичанам, а называемый барон хотел взять журнал, то мы не дали, и капитан сказал, чтоб не отдавать до тех пор, покуда из сената Макао кто будет для того, чтоб всем о таком насилии было известно, и потому де губернатор принужден будет отослать нас всех к королю в Португалию, а там переводчика сыщем и сможем объяснить сделанный обман.
А вместо того решилося тем, соперник наш всклепал на нас, что мы хотим городом завладеть, то собрался весь город брать нас под караул, в том числе и капитана и майора взял с собой епископ, а на другой день пришел называемый барон в квартиру, сказал нам, что всех в тюрьме поморю и перепытаю, ежели не дадите подписки, что вы идете под защиту императора римского, а капитана и майора сошлю в ссылку. Мы видели, что его губернатор слушает, мы, испужавшися, дали подписку, какую он хотел, то всех из-под караула выпустил и губернатор отдал нас ему в команду, а майора содержал два месяца под караулом, а капитан заупрямился, с ним не поехал и остался в Макао и потому насильно принужден живот свой мучить.
А ныне имели случай найти вас, как национального русского человека, покорнейше просим подать нам руку помощи, избавить от насилия, и мы желаем возвратиться в отечество, знаем великодушие государыни, что за нашу простоту помилует, а ежели и накажет, то нам лучше претерпеть от своей государыни, нежели от врага нашего отечества" (дело Беньовского. Рукоп. Имп. Публ. Библиотеки. Коллекция автографов и грамот, № 135,5.).
Не менее любопытные по полноте и точности сведения заключаешь и упоминавшаяся выше "ведомость коликое число отправилось из Камчатки на судне галиоте "Св. Петр" с венгерцем Беневским в морской вояж людей и кто именно и из того числа кто где и каким случаем выбыли и затем ныне налицо состоят". Гласит она так:

Кто именно:

Кто, где и каким случаем остался и затем инде налицо состоит:

Присланные в ссылку:

1. Венгерец Бейсноск (что инде барон Бениовский)..........

В службе французской полковником.

2. Швед Винблад (что инде майор фон-Винблат) (сосланный по указу 18 июля 1770 г.)..........

Остался в порте Луи за болезнью (уехал в Швецию).

Российские ссыльные:

3. Бывший гвардии капитан Петр Хрущов (сосланный по указу 6 декабря 1763 года)........

В службе французской капитаном (женился на вдове штурманской Ульяне Захарьевой).

4. Швед адмиралтейский лекарь Магнус Мейдер (сосланный по указу 6 декабря 1765 года).......

В службе французской лекарем же.

5. Устюжский крестьянин Григорий Кузнецов.......

В той же службе поручиком.

Компании тотемского купца Федора Холодилова приказчики и работные:

6. Приказчик тотемский купец Алексей Чулошников.........

Остался в команде Беньовского.

7. Никита Косинцов.........

8. Леонтий Попов..........

9. Андрей Козаков ........

10. Василий Рыбников........

11. Алексей Андреянов........

12. Иван Кудрин..........

13. Степан Новожилов.......

14. Иван Устюжников........

15. Охотский матрос Василий Потолов...

Остались в порте Луи в команде Беньовского своей охотою.

16. Иван Москалев.........

Пришел в Париж.

17. Штурманская жена Ульяна Захарьина……

Осталась в порте Луи — вышла замуж за Хрущова.

18. Алексея Андреянова жена камчадалка Агафья Егорова..........

Осталась при муже в порте Луи.

Отпущенные от венгерца Беневского:

19. Камчатской канцелярии канцелярист Спиридон Судейкин .......

20. Штурманский ученик Дмитрий Бочаров ...........

21. Казак Иван Рюмин (канцелярист, приговоренный к лишению прав)…..

Купца Холодилова работные:

22. Яков Серебрянников.......

23. Кондратий Пятчинин.......

24. Иван Шебаев..........

25. Егор Лоскутов.........

26. Алексей Мухин..........

27. Иван Козаков.........

28. Коряк Егор Брехов.......

29. Камчадал Прокофий Попов.....

(матросы из Охотского)

30. Василий Ляпин..........

31. Петр Софронов.........

Находятся в Париже налицо.

32. Герасим Береснев........

Где оные находятся, неизвестно.

33. Тимофей Семичев.........

34. Ивана Рюмина жена Любовь Савина.

В Париже при муже.

35. Козма Облупин.........

Оставлен в Мориции за болезнью, ныне пришел в Париж.

36. Присыльный армии капитан Ипполит Степанов (сосланный по указу 7 июня 1770 года).........

Оставлен в г. Макао под арестом.

37. Охотской команды штурманский ученик Герасим Измайлов.....

Оставлены на Курильском острову.

38. Камчадал Алексей Паранчик . . .

39. Жена его Лукерья Иванова.....

Умершие выбыли:

40. Присыльный гвардии поручик Василий Панов (сосланный по указу 7 июня 1770 года).........

Убиты на Формозе острову индейцами 17 августа 1771 г.

41. Иван Логинов..........

42. Иван Попов..........

43. Штурмана Чурина жена Степанида Федорова.............

44. Алеут Захар Попов......

45. Охотской команды штурман Максим

Чурин............

46. Штурмана Чурина девка Настасья Федорова.............

Умре в Макао.

47. Большерецкой регул, команды капрал Михайло Перевалов ........

48. Охотский матрос Григорий Волынин

49. Кондрат Козаков........

50. Иван Самойлов.........

51. Ссыльный Александр Турченин (сосланный по указу 22 сентября 1757 г.).

52. Иван Новожилов........

53. Матвей Панов..........

54. Охотской команды штурманский ученик Филипп Зябликов.....

55. Камчадал Мартын Попков. . . .

56. Ученика Бочарова жена Прасковья Михайлова............

57. Иван Машинской........

58. Бывший колодник артил. полков. Асаф Батурин.........

(сосланный по указу 13 июня 1770 года) Купца Холодилова работные:

59. Петр Сараханов .........

Умерли на судне при переходе из Кантона в Морицию.

60. Петр Попов...........

61. Николай Громов.........

62. Андрей Оборин..........

63. Михаил Чулошников.......

Оставлены в Мориции в госпитале, где и умерли от цинги.

64. Яков Кузнецов.........

65. Сидор Красильников.......

66. Ефрем Трапезников.......

Умре в Лорианской госпитале.

67. Андрей Пятчанин.........

68. Яков Рудаков..........

69. Большерецкой команды солдат Дементий Коростелев........

Умре в Лорианской госпитале.

70. Федор Костромин........

Итого всех из Камчатки отправилось мужска и женска пола 70 человек
(Сам Беньовский показывает число бежавших с ним в 96 человек и, в том числе, называет не значащихся в ведомости вовсе:
1. Князя Гераклия Задского, находившегося 6 л. в ссылке.
2. Шведа Юлия Брандорпа " " "
3. Андрея Пятчанина (ссыльного).
4. Казимира Бельского, старосту польского, находившегося 15 лет в ссылке.
5. Егеря Ивана Волкова.
6. Егерского капитана Ивана Сибаева.
7. Сына протопопа Леонтия Попова.).)
Хотинский не преминул послать императрице донесение о повинной, принесенной камчатскими беглецами, о судьбе коих, впрочем, Екатерина была осведомлена и раньше из донесения иркутского губернатора сенату (в августе 1772 г.); пограничный комиссар Игумнов, сопровождавший в Китай духовную нашу миссию, прослышал там от миссионера Августина о пребывании летом 1771 г. в Макао корабля, на котором было, будто бы, около 110 человек и начальник коего, сносясь с местными властями по латыни, утверждал, что они поляки и едут с русскими товарами с реки Амура в восточную Индию. Еще позднее, осведомившись о том, что французское правительство вооружает для новой экспедиции Беньовского фрегат, государыня распорядилась, 26 марта 1773 г., дать секретную инструкцию незадолго пред тем назначенному главным командиром Камчатки премьер-майору Бему об усилении мер осторожности на случай каких-либо покушений Беньовского против Камчатки.
Что касается русских беглецов с Камчатки, то по высочайшему повелению их из Парижа доставили в Петербург.
Препровождая к генерал-прокурору письмо о беглецах резидента Хотинского, императрица писала князю Вяземскому 2 октября 1773 года:
"Семнадцать человек из тех, кои бездельником Беньовским были обмануты и увезены, по моему соизволению, ныне сюда возвратились и им от меня прощение обещано, которое им и дать надлежит, ибо довольно за свои грехи наказаны были, претерпев долгое время и помучив свой живот на море и на сухом пути; но видно, что русак любит свою Русь, а надежда их на меня и милосердие мое не может сердцу моему де быть чувствительна. Итак, чтоб судьбину их решить наискорее и доставить им спокойное житье, не мешкав извольте их требовать от графа Панина, ибо они теперь в ведомстве иностранной коллегии, которая им нанимает квартиру, приведите их вновь к присяге верности и спросите у каждого из них, куда они желают впредь свое пребывание иметь, окроме двух столиц, и, отобрав у них желание, отправьте каждого в то место, куда сам изберет. Есть ли же все желали ехать паки в Камчатку, тем бы и лучше, ибо их судьба была такова, что прочих удержать от подобных предприятий (может); что же им денег и кормовых на дороге издержите, то сие возьмите из суммы тайной экспедиции".
Вследствие ясно выраженной державной воли канцелярист Судейкин и лишенный прав канцелярист, а затем казак Иван Рюмин с женою Любовью Савиной были устроены в Тобольске; а штурманский ученик Бочаров - в Иркутске, матросы Ляпин и Береснев опять поступили на службу в Охотском порте, матрос Софронов получил отставку и поселился в Охотске, равно как камчадал Попов и коряк Брехов, бывшие же "работные" Холодилова вступили в иркутское купечество. Вся партия отправлена была по назначению б октября 1773 г. и в конце того же года прибыла в избранные места поселения.
Почти одновременно с этим, в октябре, иркутское губернское начальство донесло о завершении дополнительного следствия, производившегося в большерецкой канцелярии капитанами Шмалевым и Перовым.
Как оказалось, покинутые Беньовским на Алеутских островах штурманский ученик Измайлов и камчадал Паранчин с женою, обходя необитаемый остров, чрез три дня натолкнулись на приставших к берегу работных купца Протодьяконова, а вскоре на остров приехал купеческий сын Никонов, отправляясь далее на промысел морских зверей. Никонов забрал с собою Паранчина и его жену, а на обратном пути (в июне 1772 г.) и Измайлова, который тем временем проживал на острове один-одинешенек, питаясь ракушками, морскою капустою и кореньями.
Позднее, 31 декабря 1773 г., к генерал-губернатору поступило и последнее донесение иркутской губернской канцелярии с допросами, снятыми уже в Иркутске, с Измайлова и Паранчина и, согласно высочайшему повелению от 25 февраля 1771 г., с священника Уфтюжанинова, а равно и с объяснениями полковника Плениснера, обвинявшегося в слабости надзора за преступниками во время их пребывания в Охотске и в промедлении в донесениях по начальству о происшедшем бунте.
Измайлов и Паранчин показали, что были взяты Беньовским насильно и много от него претерпели за желание возвратиться в отечество, а священник Уфтюжанинов объяснял, что свел с Беньовским знакомство у командира Нилова, а тринадцатилетнего своего сына отдал венгерцу в обучение, но отнюдь не для побега.
Сверх того, из очевидцев камчатского бунта и лиц, имевших касательство к беглецам, подверглось передопросам до 36 человек. Иные из солдат при допросах были сечены кнутом, а все вообще допрашиваемые долгое время протомились под крепким караулом, некоторые более двух лет. При этом местное начальство озаботилось увезенную мятежниками казну во что бы то ни стало возместить путем взысканий с местных жителей, хотя мятежники пред выездом роздали всего 1000 руб. казенных денег за разграбленное у отдельных лиц судовщиками имущество.
31 марта 1774 г. генерал-прокурор, по докладе императрице об окончательном следствии по бунту Беньовского, объявил нижеследующее высочайшее повеление: 1) Измайлова и Паранчина с женою от ответственности освободить; 2) хотя священник Уфтюжанинов и навлек на себя подозрение дружеской связью с изменниками, но, как он сделал сие по примеру большерецкого командира, сына же отдал им в научение по родительской любви и уже наказан вечною разлукою с сыном и тюремным заключением, то объявить ему прощение; 3) полковника Плениснера, как уже отрешенного от должности, оставить без взыскания за его поступки, в которых не видно умысла, а только оплошность; 4) Норину, Софьину и подмастерью Дементьеву объявить прощение и определить их вновь на службу; 5) священнику Симеонову и прочим 27 человекам, не соблюдшим долга своего, вменить в наказание двухлетнее их заключение и снова привести к присяге; 6) розданных злодеями казенных денег ни с кого не взыскивать; 7) полковнику Зубрицкому заметить, что телесное при следствиях наказание делает подсудимых более упорными, и предписать, чтобы впредь старался открывать истину посредством приличных вопросов, не употребляя воспрещенных ее величеством истязаний, и 8) никого более к следствию не привлекать и все дело предать забвению.
По получении этого высочайшего повеления в Иркутске 31 мая 1774 г. все заключенные получили свободу.
Что касается злосчастных "унгров", вверивших свою судьбу "по своей охоте" Беньовскому, то, по свидетельству Верха, "штурман Бочкарев рассказывал, что с Беньовским отправилось на Мадагаскар 12 человек россиян, но кто они таковы были (это мы знаем из приведенной выше ведомости) и какой постиг их жребий, о том не мог я получить ни малейших сведений. Вероятно, сделались они там жертвою климата или свирепых жителей. M. М. Булдаков сказывал мне, что сын протопопа Алексея (Уфтюжанинова, вероятно) воротился по убиении Беньовского с Мадагаскара в Сибирь около 1782 г. и служил впоследствии при нерчинских горных заводах" (побег графа Беньовского из Камчатки во Францию. Отрывок из истории географических открытий россиян, сочиняемой г. Берхом. Журнал "Сын Отечества" за 1821 г., ч. 71, №№ 27 и 28.).
Если о рядовых участниках в мадагаскарском предприятии история умалчивает, то о похождениях Беньовского архивные документы, разработанные профессором Культрю (P. Cultru. Un empereur de Madagascar au XVIII siecle. Benyowszky. Paris. 1906.), делают столь же нелицеприятные разоблачения, как за более ранний период деятельности венгерского авантюриста - записки Ивана Рюмина.
По прибытии в Лориан, 18 июля 1772 г., Беньовский обратился к начальнику порта де-Вина Бюисону с просьбою немедленно же озаботиться отсылкою письма барона к министру иностранных дел герцогу д'Эгильону. В этом письме Беньовский, рекомендуясь вассал ом его апостолического величества и региментарием республики польской, испрашивал у министра разрешения прибыть ко двору для сообщения важной тайны, касающейся заключения секретного трактата между англичанами и московитами.
Своим письмом Беньовский настолько заинтересовал герцога д'Эгильона, что чрез морского министра графа де-Бойна было тотчас же сделано распоряжение принять содержание русских беглецов в Лориане на счет морского министерства впредь до открытия кредита по министерству иностранных дел, а сам Беньовский был вызван в Компиень. По началу версальский двор, однако же, не предполагал воспользоваться услугами барона, хотя Беньовский и утверждает, будто ему с самого начала, предлагалось командование полком. Денежную субсидию, впрочем, авантюрист тотчас же выпросил, что позволило ему чрез особого нарочного и выписать из Венгрии в Версаль жену и свояченицу, г-жу Генскую. Нашелся у Беньовского во Франции и родственник в лице ветерана-гусара де-Бершини, занимавшего должность коменданта города и крепости Бар-Ле-Дюк. Беньовский сумел убедить французских министров, что было бы неблагоразумно не воспользоваться обширными познаниями, вынесенными отважным путешественником по азиатскому Востоку, и если завоевание Формозы, предложенное Беньовским, выходило за пределы торговых интересов Франции, то отвага и предприимчивость путешественника наталкивали д'Эгильона и де-Бойна на мысль вверить ему осуществление давнишних французских планов насчет колонизации и экономического использования Мадагаскара.
Уже в конце декабря 1772 г. граф де-Бойн представил королю доклад, удостоившийся высочайшего утверждения: на барона Беньовского возлагалось образование корпуса волонтеров и вверялась миссия мирно и постепенно занять Мадагаскар, просветить туземцев и обеспечить новый рынок французским товарам в обмен на местные продукты. Жалование Беньовскому, первоначально определенное в 8,000 ливров в год, уже 1 апреля 1773 г. было со всеми добавочными доведено до 19,000 ливров, а ближайшими помощниками по военной части, по его настояниям, были назначены майор Винблад, капитан Хрущов, Ковач (?), а корпусным хирургом был назначен швед Мейдер; из них Винблада еще до выезда из Франции разбил паралич, и герцог д'Эгильон исхлопотал ему пенсию, а какой пользы можно было ожидать от хирурга Мейдера, которому было 79 лет от роду, про то ведал только Беньовский.
В марте 1773 г. Беньовский получил предписание отправиться из Лориана с волонтерами по назначению на фрегате "Маркиза де-Марбеф".
Инструкции, данные Беньовскому от графа де-Бойна, отличались удивительною неопределенностью вопреки первоначальному докладу: с одной стороны, выходило так, будто он подчинен губернатору Ильдефранса; а с другой, - предоставленное ему право непосредственно сноситься с министром и требовать от управления африканских колоний нужные для Мадагаскара денежные суммы и запасы, отчитываясь в расходовании их непосредственно пред морским министерством, позволило Беньовскому создать себе в Африке независимое положение. Насколько неосмотрительно было вверять иностранцу, плохо даже владевшему французским языком и ничем не заявившему ни своих талантов, ни добросовестности, устройство колонии на мало обследованном острове, о котором Беньовский и представления не имел, хотя на его усмотрение предоставлялась вся распорядительная часть по оборудованию колонизации, то показала развязка африканских похождений Беньовского. Не подлежит сомнению, что предоставление командиру корпуса волонтеров широких полномочий без определительного установления административных взаимоотношений между ним, губернатором Ильдефранса и морским министерством было промахом министерской канцелярии. Граф де-Бойн, очевидно, подписал инструкцию, не придавая особенного значения тому, как сложится при помощи 200 - 300 случайных завоевателей, вернее бродяг, предпринимаемое на их риск возобновление опыта колонизации Мадагаскара. Правда, Тюрго, сменивший в конце 1773 г. де-Бойна в управлении морским министерством, из донесений, полученных от Беньовского, заключил, что тот совершенно не понимает своего положения и, стремясь к фантастическим завоеваниям и расширению колоний упускает истинную цель назначения Мадагаскара служить для существующих уже французских африканских владений опорной базой для товарообмена с туземцами.
Эти указания Тюрго, изложенные в его предписании Беньовскому, за последовавшим назначением министра на пост генерал-контроллера, завалялись в картонках министерства, а заменивший Тюрго морской министр Сартин, не осведомленный в делах, позволил Беньовскому и дальше самопроизвольно распоряжаться на Мадагаскаре. Пустившись в плавание 22 апреля 1773 г. и достигнув Ильдефранса только 21 сентября, Беньовский воспользовался досугами переезда, чтобы сочинить, не видав еще Мадагаскара, целый и "законченный план обширной и могущественной колонии, имевшей служить оплотом против недругов Франции в Индии".
Закидывая министерство донесениями, Беньовский с обстоятельной точностью описывал, где и какие форты устраивает, какие болота осушает, - он сооружает целые города, проводит дороги и в подтверждение шлет планы, акты о приемке отстроенных зданий, подробные расчеты, сколько для тех или других работ употреблено поденщиков и фур; мало того, он доставляет в министерство копию соглашения со всеми мадагаскарскими туземными князьками, по которому они отдавались под высокую руку французского короля; он ожидает приказаний от его величества, что ему затем предпринять в крае, окончательно замиренном после победоносных экспедиций, им совершенных.
В течение двух лет, с 17 августа 1774 г. по октябрь 1776 г., Беньовский выводит в расход затребованные из Ильдефранса товары и материалы на сумму 1.799,100 ливров, наличными деньгами получает на расход 336,416 ливров, тратт для оплаты выдает на 315,706 ливров и настолько дурачит Сартина, что тот испрашивает у короля назначение при Беньовском особого совета управления и предоставление ему звания "командующего именем короля на Мадагаскаре и прилежащих островах". Наконец при помощи покровителей, которых Беньовский себе создал в канцеляриях министерства, Сартину преподносится доклад о предоставлении в распоряжение Беньовского сразу 1.000,000 ливров и 600 колонистов для поселения на Мадагаскаре; только тут недоумения, вызванные этими крупными Цифрами, заставили министра воспользоваться отъездом двух вновь назначенных в индийские французские колонии генеральных комиссаров, чтобы поручить им, кстати, и попутно осмотреть и мадагаскарские владения.
Результат инспекции получился неожиданный и плачевный: все пресловутые капитальные сооружения, будто бы созданные Беньовским, оценивались самое большее в десятки тысяч, отношения к туземцам, запуганным насилиями волонтеров, оказались обостренными и испорченными, а когда от Беньовского были потребованы разъяснения насчет произведенных расходов, то он заявил, что, в качестве военного человека, он мало осведомлен в коммерческих и финансовых делах и если по этой части произошла путаница в отчетности, то виноват де кстати умерший бухгалтер, который был ему отряжен на помощь администрацией Ильдефранса.
Объяснения, представленные Беньовским ревизорам, стояли в вопиющем противоречии со всеми его прежними донесениями. Мадагаскар, по его заверениям, окончательно им завоеванный и замиренный, был им даже не объехан, французы подвергались нападениям в самых их факториях; великие войны, которые он красноречиво описывал, никогда им не велись, а города, крепости и капитальные постройки существовали только в его воображении, - зато понесенные французскою казною издержки, или, вернее, растраты, представляли внушительную цифру в 2 миллионов ливров. Беньовский, по-видимому, нисколько не смущался позорнейшими отклонениями от истины, которые выяснялись из объяснений его с ревизорами. Лаперуз, на судне которого прибыли комиссары, разговорившись с Беньовским, заметил, что пребывание его на Мадагаскаре к особенной пользе для Франции не послужило. Беньовский на это хладнокровно заявил, что бесполезная затрата 2 миллионов составляет вовсе недорогой урок, который авось де научит министров, что в Мадагаскаре в малом масштабе ничего предпринимать нельзя. Пусть Беньовскому дадут 2 миллиона ливров в год и отряд в 600 человек, ежегодно пополняемый при убыли новобранцами (от 400 до 500 человек), и тогда он покажет, что в 20 лет можно создать из Мадагаскара.
Ревизоры писали Сартину: "Чем более мы вчитываемся в донесения г. барона Беньовского, тем менее мы понимаем, как могло доверенное лицо, которому министр оказывал столь много знаков внимания, удостоверять успешность и выгодность предприятия, ему вверенного, тогда как на каждом шагу мы усматриваем убыль в людях, растрату денег и товаров, присылаемых и покупаемых за королевский счет, беспорядки и путаницу во всех служебных отправлениях, недовольство и нападения со стороны туземцев".
Всего же удивительнее во всем этом, что, несмотря на приведенный выше форменный обвинительный акт против Беньовского, ревизоры дальше отзываются о нем так: "Трудно найти более необычайного по замыслам и воззрениям человека, чем г. барон Беньовский. Властолюбие и деспотизм, по-видимому, являются господствующими его страстями. Стремление воевать и пускать в ход саблю охватывает его порою, точно припадок, и ultima ratio regum (девиз, которым украшены его пушки) является излюбленным его правилом. К этим естественным у г. Беньовского склонностям присоединяется удивительная сила темперамента и закаленность. Если мы вспомним его прошлое - подготовление к духовному поприщу, отправление обязанностей пажа и юнги, его служение императору, королю польскому и конфедерации, его ссылку в Сибирь и удивительный способ, которым он из нее освободился, и наконец то счастье, которое позволило ему побороть опасности здешнего климата, то во истину следует признать, что венгерский полковник, насчитывающий всего 37 лет от роду, предназначен для великих деяний".
Способность привлекать к себе расположение людей и заставлять их прощать ему неблаговидные поступки сказывается и на дальнейшей судьбе Беньовского. Он получает отпуск для поправления расстроенного здоровья (на Мадагаскаре у него развился скорбут), уезжает во Францию, требует и получает орден св. Людовика, чин бригадира, возмещение произведенных им расходов и недополученного жалованья и получает в общей сложности 152,000 ливров, а сверх него еще и пожизненную пенсию в 4,000 ливров.
После этого граф де-Верженн испрашивает у австрийского правительства помилование Беньовскому и возвращение ему хоть части родовых имений. Авантюрист возвращается на родину, во время войны за баварское наследство, в 1777 г. командует гусарским полком Чекели, а в 1780 г. затевает обширное коммерческое предприятие в Фиуме, разоряется, уезжает в 1782 г. в Америку, оттуда на Сан-Доминго, возвращается в 1783 г. во Францию и после неудачной попытки чрез графа де-Верженна взять крупную казенную поставку для снабжения африканских французских колоний мясом, рисом и невольниками-неграми, переселяется в Лондон.
Вывший губернатор Ильдефранса Дюма осенью 1783 г. предостерегал графа де-Верженна относительно дальнейших покушений авантюриста на французские владения в Мадагаскаре. "Беньовский, - писал Дюма, - скопировал свои задания с примера Теодора Нейгофа, который при помощи англичан добился провозглашения его королем Корсики и обладай он только упорством воли Беньовского, то, конечно, достиг бы признания своих державных прав Европой. Беньовский старается раздобыть средства в Англии в надежде на позднейшую независимость. Я имел случай беседовать с ним по возвращении его из Америки, он много мне рассказывал о Мадагаскаре, и его проекты a la Нейгоф сквозили изо всех его речей и выступали изо всех его пор".
Частью из англичан, частью из американцев Беньовский образовал торговую компанию, о которой участник ее, кавалерийский ротмистр Пашке, состоявший на службе Американских Соединенных Штатов, рассказывает следующее:
"Так как предложение графа Беньовского (под конец жизни Беньовский неизвестно по чьему пожалованию внезапно из баронов превращается в графа, хотя этот титул столь же апокрифичен, как многое другое в этом сказочном существовании.) создать торговое общество в Мадагаскаре было отклонено версальским и лондонским дворами, то Беньовский вступил в соглашение с частными лицами г-ми Пети (сыном), полковником Эйссеном де-Магелланом, капитаном Гратеролем, Броссаром, братьями Тексье, Кюрталем и Генским, принадлежавшими к разным народностям. Общество образовалось в Лондоне, но так как собранных фондов оказалось для снаряжении экспедиции недостаточно, то большая часть участников предприятия, в мае 1784 г., отправилась в Америку. Предприятие обещало значительные выгоды и состав участников приумножился чрез привлечете балтиморских коммерсантов Цолликофера и Мейсонье, барона Адельсгейма, майора Колеруа, г.г. Бенфольоли, Сандоса, Луиджини, Мишеля и меня".
Беньовский предъявил товарищам постановление кабара (сходки) 62 старейшин мальгашских племен, состоявшееся будто бы 17 августа 1776 года, которым Беньовский был признан за "ампансакабе", т. е. верховным властелином населения о. Мадагаскара. Ссылаясь на то, будто он сохранил обширные земельные владения на Мадагаскаре, которые вверены управлению его интенданта, Беньовский уверил компаньонов, что, основавшись в Мадагаскаре, они займутся в обширных размерах вывозом с острова и продажею чернокожих невольников.
Экспедиция отправилась из Балтиморы 21 октября 1784 г. на судне "Intrepide", вместимостью в 600 тонн и с грузом общею ценностью в 5000 ф. ст. В конце июня судно достигло южного побережья Мадагаскара и пристало к берегу у мыса св. Себастьяна. Беньовский вошел в сношения с местным князьком Ламбуином, заключил с ним кровный союз и, произведя выгрузку товаров, приступил к сооружению жилища и амбаров.
Недоверие к авантюристу у товарищей, продолжавших оставаться на судне, возрастало, потому что Беньовский постоянно изменял планы предполагаемой эксплуатации островных богатств и вместо торга невольниками предлагал заняться вывозом то риса, то драгоценных пород леса.
Первого августа к Беньовскому явились гонцы от короля сакалавского племени Буэни, возвещавшего свой приезд для переговоров. Так как Беньовский отправился на свидание с дикарями лишь с небольшою свитою, то когда раздались выстрелы и между авантюристом и туземцами произошла стычка, после которой наступило гробовое молчание, то капитан Дэвис, прождав тщетно несколько часов Беньовского, решил, что он погиб, и поспешил с судном отплыть в Мозамбик, где "Intrepide" был продан и участники предприятия отправились восвояси. Между тем Беньовский вовсе не погиб, а только отдалился от берега. Брошенный товарищами, он с помощью дружественных племен постепенно на туземных пирогах перевез покинутые экспедицией на берегу товары вдоль восточного берега в Антонгильскую бухту и основал внутри острова укрепленный поселок - будущую свою столицу "Маурицию".
В начале 1786 года Беньовский из укрепленного лагеря в Ангоитси отправил к губернатору французских колоний де-Сульяку письмо, в котором заявлял, что французы вольны беспрепятственно посещать его владения для торга, но впредь должны отказаться от закупок невольников, так как, заключив кровный союз с туземными племенами и избранный ими верховным властителем, он не потерпит такого торга, нарушающего мирное спокойствие острова. Декларация эта была подписана "Mauritius Augustus Dei gratia Ampansacabe de Madagascar".
Таким образом, бывший "командующий именем короля на острове Мадагаскаре" открыл свои карты, и французскому колониальному управлению не оставалось ничего иного, как признать Беньовского вероломным недругом. В мае 1786 г. де-Сульяк снарядил под начальством капитана Ларшера экспедицию и при нападении французов 24 мая на укрепления Мауриции Беньовский пал, сраженный шальной пулей, и туземцы не замедлили изъявить покорность французам.
При освидетельствовании тела Беньовского при нем был найден портфель с любопытными документами, а именно с грамотой, очевидно, поддельной, за подписью австрийского императора Иосифа II, уполномочивающего Беньовского на завоевание Мадагаскара под покровительством Австрии, и приговором мальгашского кабара, о котором уже упоминалось выше. В портфеле, кроме того, оказалась грамота на имя де-Магеллана, датированная от 28 марта 1784 г., которой ампансакабе Беньовский назначал Магеллана своим европейским уполномоченным для ведения с правительствами, обществами и частными лицами переговоров о торговле, переселении и поставках для Мадагаскарского государства; другая же грамота, датированная от августа 1785 г. в лагере при Анкуру, за подписью "Божьей милостью" Маврикия-Августа и за скрепою канцлера Гратероля возводила кавалера Генского в ранг государственного секретаря и наместника Мадагаскара. Трудно сказать, где мистификация переходила в действительность. Разумеется, избрание в "ампансакабе" напоминает такое же предложение, сделанное Беньовскому в Формозе, и вызывает тем больший скептицизм, что деятельность его на Мадагаскаре под французским знаменем едва ли могла привлечь к нему сердца туземцев; с другой же стороны, неоспоримые факты свидетельствуют, что Беньовский, покинутый с 6 - 8 европейцами на южной оконечности Мадагаскара в течение полугода, не только не погибает, но собирает под свое знамя несколько туземных племен, устраивает поселок, делает французам вызов и всерьез начинает разыгрывать ту роль, которую, может быть, и принял на себя самозванно, возведя себя собственной властью в мадагаскарские императоры. Не измени ему счастье в последнюю минуту, почем знать, может быть, дипломатические памятные книжки насчитывали бы одною экзотическою династией больше и Беньовский не слыл бы за мистификатора и авантюриста.
Но судьба распорядилась иначе и существование закончилось довольно-таки безрезультатно для несомненно талантливого человека, далеко не разборчивого на средства, в достижении непомерного честолюбия. Пусть Беньовский и страдал манией величия, но намечал он в своих планах хотя и грандиозно, но осуществимые предприятия - это между прочим подтверждается и тем, что еще в 30-х годах в серьезных английских журналах трактовался, далеко не на смех, вопрос о завоевании Формозы по указаниям, оставленным Беньовским.
Жена Беньовского, сопровождавшая мужа во время его трехлетнего губернаторства в Мадагаскаре, а затем ездившая с ним и в Америку, скончалась в Венгрии, в родовом имении Беньовского Вецке 4 декабря 1825 года.
ШТЕЙН В. И.
Текст воспроизведен по изданию: Самозванный император Мадагаскарский // Исторический вестник. № 7, 1908
© текст - Штейн. В. И. 1908
© сетевая версия - Трофимов С. 2008
© OCR - Трофимов С. 2008
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Исторический вестник. 1908

Источник: www.vostlit.info - "Восточная литература", средневековые исторические источники востока и запада