Ягужинский
Штрихи к портрету первого российского генерал-прокурора Павла Ивановича Ягужинского
Историю Отечества, историю создания и развития прокуратуры, роль прокуроров в государстве Российском, думаю, будет многим небезынтересно открыть для себя.
Особая страница в истории России - наполненная бурными переменами, новаторством эпоха Петра I- монарха с неограниченной властью, но монарха умного, твердого, непоколебимого стратега и тактика.
Начало XVIII века ознаменовалось в России многими важными событиями. Молодой царь Петр энергично принялся за обширнейшие преобразования, всемерное укрепление Русского государства.
Петр Великий уверенно ломал устоявшийся веками в России образ жизни, изменяя коренным образом все основные государственные структуры, создавая новые необычные для Российского государства органы.
Так, Боярскую Думу сменил Правительствующий Сенат (в царской России с 1711 по 1917 г.г. - высшее законодательное и судебно - административное учреждение). Приказы сохранились лишь частично, уступив место так называемым коллегиям. С организацией Святейшего Синода - высшего учреждения в России, управляющего православной церковью Петр 1 добился полного подчинения церкви своей власти. Создавались регулярная армия и полиция, преобразовывалось местное управление. Существенно обновлялось и российской законодательство. В первой половине 18-го века в год в среднем издавалось по 160 указов.
Задачи были поставлены грандиозные. Для их выполнения он мог опираться только на молодых, талантливых и энергичных людей, хотя и не принадлежащих к знатным родам.
Павел Иванович Ягужинский родился в 1683 году. Отец его был бедным литовским органистом. Около 1686 года он вместе с малолетними сыновьями, Павлом и Иваном, в поисках лучшей доли перебрался в Москву, где устроился органистом в лютеранскую церковь, находившуюся в Немецкой слободе.
Павел с молодости отличался веселым и живым нравом, слыл сообразительным и остроумным юношей. Эти его качества, а также обаятельная внешность привлекли к нему внимание фельдмаршала графа Федора Головина, который и взял его к себе на службу.
В 1701 году Ягужинский впервые встретился с Петром I . Царь был заворожен образной, красивой речью юноши, блещущей умом и остроумием, его умением быстро и толково составить любую бумагу. А красивая внешность еще больше придавала ему обаяния. Петр I зачислил Ягужинского в гвардию, в Преображенский полк. Когда его произвели в офицеры, царь «пожаловал» Ягужинского своим денщиком. Ему предстояло дежурить при царе и фактически выполнять обязанности личного адъютанта. С этого времени начинается стремительная и блестящая карьера Ягужинского, ставшего одним из любимцев Петра.
В 27 лет он уже камер-юнкер и капитан Преображенского полка, затем полковник, генерал-адъютант. Спустя непродолжительное время получает чин генерал-майора и, наконец, генерал-лейтенанта. Ягужинский хорошо знал несколько иностранных языков, был исключительно начитанным человеком и к тому же очень ловким. Поэтому Петр неоднократно доверял ему важные дипломатические миссии: в 1713 году он вел переговоры с королем Дании, в 1720 — с прусским королем, участвовал в ряде конгрессов.
Ягужинский постоянно был среди тех приближенных к Петру людей, которые сопровождали царя в его заграничных путешествиях.
Одной из выдающихся заслуг Петра 1 было создание им органов, специально предназначенных для контроля и надзора за соблюдением законов. Вначале это был институт фискалов, а затем прокуратура - новое учреждение, стоящее как бы над Сенатом и над всеми другими государственными учреждениями. Указ о ее создании состоялся 12 января 1722 года. Эта дата и стала днем рождения Прокуратуры России.
12 января 1722 года оказался знаменательным в истории Российского государства, царь подписал указ, направленный на улучшение деятельности всех органов государства. В нем определялись обязанности сенаторов, предписывалось присутствовать президентам некоторых коллегий в Сенате, устанавливалась Ревизион-коллегия и учреждались при Сенате должности генерал-прокурора, рекетмейстера, экзекутора и герольдмейстера. Петр предложил представить ему кандидатов на эти должности.
В отношении прокуратуры в указе отмечалось: «Быть при Сенате генерал-прокурору и обер-прокурору, также во всякой коллегии по прокурору, которые должны будут рапортовать генерал-прокурору». Спустя несколько дней были установлены должности прокуроров при надворных судах.
В этом же указе Петр писал: «Ныне ни в чем так надлежит трудиться, чтобы выбрать и мне представить кандидатов на вышеписанные чины, а буде за краткостью времени всех нельзя, то чтобы в президенты коллегий и в генерал- и обер-прокуроры выбрать; что необходимая есть нужда до наступающего карнавала учинить, дабы потом исправиться в делах было можно; в сии чины дается воля выбирать изо всяких чинов, а особливо в прокуроры, понеже дело нужное есть».
Однако и того срока, который он установил, Петр не стал дожидаться — слишком большие надежды он возлагал на должность генерал-прокурора. Поэтому уже 18 января 1722 года он назначает на должность генерал-прокурора Павла Ивановича Ягужинского.
По отзывам современников, Ягужинский был видный мужчина, с лицом неправильным, но выразительным и живым, со свободным обхождением, капризный и самолюбивый. Он был очень умен и деятелен. За один день Ягужинский делал столько, сколько другой не успевал за неделю. Мысли свои выражал без лести перед самыми высокими сановниками и вельможами, порицал их смело и свободно. Талантливый и ловкий, он не робел ни перед кем. Не случайно светлейший князь Меншиков «от души ненавидел его».
Ближайшим помощником Ягужинского, обер-прокурором Сената, этим же указом был определен Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев, выдвинувшийся из среды гвардейских офицеров.
Положение первого генерал-прокурора Сената было очень сложным. Царь, человек исключительно энергичный, нередко сам выполнял прокурорские обязанности: он постоянно ездил в Сенат и строго следил за принимаемыми там решениями. С первых же дней образования прокуратуры Петр I дал понять всем сенаторам, какое место он намерен отвести прокурору в государственных делах. Представляя сенаторам первого генерал-прокурора, он сказал: «Вот мое око, коим я буду все видеть. Он знает мои намерения и желания; что он заблагорассудит, то вы делайте; а хотя бы вам показалось, что он поступает противно моим и государственным выгодам, вы однако ж то выполняйте и, уведомив меня о том, ожидайте моего повеления».
Эта же мысль Петра нашла отражение и в указе «О должности генерал-прокурора». В нем отмечено: «И понеже сей чин — яко око наше и стряпчий о делах государственных, того ради надлежит верно поступать, ибо перво на нем взыскано будет».
Указ был утвержден 27 апреля 1722 года. Он устанавливал основные обязанности прокурора, его полномочия по надзору за Сенатом, руководству подчиненными органами прокуратуры. Указ предписывал, что «генерал-прокурор повинен сидеть в Сенате и смотреть накрепко, дабы Сенат свою должность хранил и во всех делах, которые к сенатскому рассмотрению и решению подлежат, истинно, ревностно и порядочно, без потеряния времени, по регламентам и указам отправлял, разве какая законная причина ко отправлению ему помешает, что все записывать повинен в свой юрнал». Прокурору вменялось в обязанность наблюдать также за тем, чтобы в Сенате «не на столе только дела вершились, но самым действом по указам исполнялись», а также «накрепко смотреть, дабы Сенат в своем звании праведно и нелицемерно поступал». Если генерал-прокурор обнаруживал, что Сенат нарушает законы, то он обязан был предложить Сенату исправить ошибку, а если не послушает — «протестовать и оное дело остановить».
Основное внимание в своей прокурорской деятельности Ягужинский сосредоточил на контроле за повседневной работой Сената, за правильностью и законностью разрешения дел, их своевременным прохождением, порядком в Сенате и т.п. Стремясь к возвышению над Сенатом, Ягужинский все свои предложения, даваемые им сенаторам, обычно прикрывал авторитетом Петра, к которому был очень близок.
Первое время генерал-прокурор прилагал немало усилий, чтобы навести в Сенате элементарный порядок. Коллегиальные решения были еще чужды сознанию самолюбивых сановников. Сенаторы не привыкли считаться с чужим мнением и уважать
его, поэтому в сенатском собрании зачастую возникали ссоры, крики и брань, а иногда и драки. В связи с этим 16 октября 1722 года Ягужинский написал особое «предложение» Сенату, в котором просил сенаторов воздержаться от ссор и споров, «ибо прежде всего это неприлично для такого учреждения, как Сенат».
В то время в Сенате существовал следующий порядок рассмотрения дел. По выслушивании сенаторами доклада по какому-либо вопросу им разрешалось переговорить между собой о том или ином деле, для чего давался срок от получаса до трех часов. Для определения точного времени генерал-прокурор всегда имел под рукой песочные часы. Как только доклад заканчивался, он тотчас ставил часы на стол. Когда весь песок высыпался, сенаторы обязаны были немедленно садиться на свои места и «подавать голоса», начиная с младших.
Постепенно генерал-прокурор занимает ключевое положение в государственном управлении. Русский историк В.О. Ключевский писал по этому поводу: «Генерал-прокурор, а не Сенат, становился маховым колесом всего управления; не входя в его состав, не имея сенаторского голоса, был, однако, настоящим его президентом, смотрел за порядком его заседаний, возбуждал в нем законодательные вопросы, судил, когда Сенат поступал право или неправо, посредством своих песочных часов руководил его рассуждениями и превращал его в политическое сооружение на песке».
Наблюдательные иностранцы отмечали, что генерал-прокурор Ягужинский — второе после императора лицо в государстве по своей силе и значению.
Однако давалось все это Ягужинскому с огромным трудом. Он ясно осознавал, что только поддержка Петра I обеспечивает ему возможность твердо отстаивать интересы закона. Особенно трудно ему приходилось потому, что отношения с основным помощником — обер-прокурором Скорняковым-Писаревым у него не сложились.
Наряду с руководством органами прокуратуры Ягужинский был начальником всей сенатской канцелярии: он определял порядок делопроизводства и прохождения дел, следил за дисциплиной и т.п.
Способный от природы, энергичный и честный Ягужинский пользовался полным доверием Петра I , сказавшего про него однажды: «Что осмотрит Павел, так верно, как будто я сам видел». Это доверие Ягужинский оправдывал всегда. В то время как многие крупные, даже приближенные к императору вельможи нередко погрязали в лихоимстве и других злоупотреблениях, на генерал-прокурора даже не падала тень такого подозрения.
Петр I , всегда жестоко преследовавший сановников за взяточничество и воровство, часто поручал генерал-прокурору Ягужинскому ведение «розыска», то есть следствия по такого рода делам, хотя расследование преступлений и не входило тогда в прямую обязанность прокуроров.
В 1722 году Петр I получил прошение посадского человека Сутягина, в котором тот доносил о злоупотреблениях ярославского провинциал-фискала Попцова. В доносе сообщалось, что Попцов содержит беглых крестьян, за взятки освобождает от рекрутства и разворовывает казенные деньги. Подобную жалобу Сутягин подавал еще несколько лет назад, но она затерялась где-то в чиновничьих канцеляриях. А теперь она дошла до императора. Петр приказал своему кабинет-секретарю Макарову отослать полученную челобитную Ягужинскому для того, чтобы тот все исследовал. Ягужинский быстро выяснил суть дела и установил, что Попцов, признавая свою вину, изобличает во взяточничестве и обер-фискала Нестерова. Генерал-прокурор установил также, что «яростным защитником» проворовавшихся фискалов был обер-прокурор Скорняков-Писарев. Ягужинский тотчас донес обо всем Петру 1. Император, не оставлявший без внимания такие факты, писал ему из Астрахани 15 октября 1722 года: «Г. Ягужинский, письмо твое октября от 5 числа до нас дошло, в котором пишешь, что фискал Попцов с розыску показал во взятках и в других преступлениях на обер-фискала Нестерова и в своих преступлениях винился, и оное дело велите, по отлучении своем, следовать и разыскивать прокурору Егору Пашкову и для того придайте ему в помощь из прокуроров, кого он будет требовать, и ежели обер-фискал дойдет до розысков, также и другие, то велите розыскивать».
Вскоре обер-фискал Нестеров был изобличен во взяточничестве и казнен.
Петр I внимательно следил за тем, чтобы в государственные учреждения не проникали люди нечестные, уже однажды скомпрометировавшие себя. По этому поводу он не раз обращался к Ягужинскому. В одном из писем к генерал-прокурору он отмечал: «Бывший офицер Языков, который был в розыске и явно наказан яко вор, а слышал, что его из войсковой коллегии определили или хотят определить к делу, чего вам накрепко смотреть надлежит, чтоб того не чинили, понеже паки честь изгадят и ворам потачку сделают».
Император не ошибся в своем выборе генерал-прокурора. Ягужинский ревностно выполнял все поручения Петра I ,
Вполне доверяя Ягужинскому, император нередко оставлял решение тех или иных вопросов на усмотрение генерал-проку-рора. В одном из писем он предлагал: «Г. Генерал-прокурор,
указы посланы отсель о некоторых делах, а наипаче о медных деньгах; как сам усмотришь из оных, зело надлежит исполнить».
Когда дело касалось интересов закона, Ягужинский не боялся противостоять даже членам царской фамилии. Об этом свидетельствует такой случай.
Один из дворовых людей царицы Прасковьи Федоровны, вдовы царя Ивана Алексеевича (брата Петра I ), Деревнин как-то раз поднял и припрятал у себя оброненное фаворитом царицы Юшковым письмо. Эта пропажа очень беспокоила царицу, так как письмо было написано ею. Подозрение пало на Деревнина. К тому же Юшков обвинил его еще и в краже денег. Дворового человека посадили в Тайную канцелярию, где подвергли допросам. Деревнин все начисто отрицал, и дело продвигалось медленно, что, разумеется, не устраивало царицу. И тогда она решила лично учинить ему допрос. Однажды вечером, под видом раздачи милостыни арестантам, она вместе со своими слугами проникла в Тайную канцелярию. Там она подвергла колодника Деревнина самым изощренным пыткам и истязаниям. Царица собственноручно била его, а ее слуги в это время жгли Деревнина свечами, после чего облили голову и лицо «крепкой водкой» и подожгли. Караульщик едва смог сбить с колодника пламя. Боясь ответственности за содеянное царицей, которая к тому же и не думала униматься, дежурный офицер сообщил о происшествии обер-прокурору Скорнякову-Писареву, но тот отказался вмешиваться в это дело. Тогда офицер разыскал генерал-прокурора Ягужинского, который немедленно приехал в Тайную канцелярию. Он отобрал у царицы арестованного и велел направить его под караулом к себе в дом. На требования царицы отдать ей Деревнина Ягужинский сказал: «Что хорошего, государыня, что изволишь ездить ночью по приказам. Без именного указа отдать невозможно».
Помощник Ягужинского обер-прокурор Скорняков-Писарев не только «криво толковал государевы указы», как отозвался о нем генерал-прокурор, но и был задирист и несдержан, что не могло не отразиться и на делах. Так, однажды в доме генерал-прокурора, когда праздновалась очередная победа Петра I в баталиях, Скорняков-Писарев избил прокурора Юстиц-коллегии. А однажды, во время отлучки Ягужинского, когда его обязанности в Сенате выполнял Скорняков-Писарев, в сенатском собрании произошла стычка обер-прокурора Скорнякова-Писарева с Шафировым, которая стоила одному карьеры, а другой чуть не лишился головы.
Публичная ссора в Сенате со взаимными оскорблениями между обер-прокурором Скорняковым-Писаревым и вице-канцлером Шафировым не прошла мимо внимания Петра I , который приказал возбудить следствие. Генерал-прокурор Ягужинский вынужден был даже допрашивать своего помощника. Дело кончилось для Шафирова трагически, так как он был приговорен к смертной казни. Как всегда бывало в таких случаях, к его «дерзкому поведению» в Сенате следователи присовокупили еще растрату государственных средств и незаконную выдачу жалованья брату.
При исполнении приговора палач опустил топор рядом с головой вице-канцлера. После этого тайный кабинет-секретарь Макаров объявил, что Петр I , в уважение заслуг Шафирова, заменяет смертную казнь ссылкой в Сибирь.
Поведение в Сенате Скорнякова-Писарева Петр I нашел «незаконным и неприличным», снял его с должности обер-прокурора, отобрал у него деревни и отправил наблюдать за работами на строящемся Ладожском канале.
Обер-прокурорский стол в Сенате занял лейб-гвардии капитан И.И. Бибиков. Он, как и генерал-прокурор, службу свою начал в Преображенском полку. С образованием органов прокуратуры его назначили на очень важный пост — прокурором Ревизион-коллегии, а затем и обер-прокурором в Сенате. В 1724 году он был направлен в Стокгольм для «приискания в русскую службу чиновников». Обер-прокурором Сената Бибиков оставался до 1727 года, когда он был назначен президентом Ревизион-коллегии. Затем был президентом Камер-коллегии, губернатором в Иркутске и «главным командиром» в Малороссии.
Генерал-прокурору были подчинены все прокуроры в коллегиях и надворных судах. В соответствии с «должностью» он обязан был «смотреть над всеми прокуроры, дабы в своем звании истинно и ревностно поступали». Все нижестоящие прокуроры действовали именем генерал-прокурора, под непосредственным его наблюдением и покровительством. От него они получали наставления и указания, к нему обращались со своими «доно-шениями» и протестами. Генерал-прокурор должен был все «прокурорские доношения «предлагать» Сенату и инстиговать, чтоб по ним исполнено было».
Прокуроры назначались на должности Сенатом по предложению генерал-прокурора. За те или иные проступки они могли быть наказаны только Сенатом.
Сам же генерал-прокурор и обер-прокурор несли ответственность только перед императором. В указе о «Должности генерал-прокурора» на этот счет отмечалось: «Генерал и обер-прокуроры ничьему суду не подлежат, кроме нашего». Только в крайнем случае, во время отлучки императора, Сенат формально мог арестовать генерал-прокурора за «тяжкую» и «времени не терпящей вину», например за измену. Но и в этом случае запрещалось применять к нему какое-либо наказание.
Никаких особых личных требований для службы в прокуратуре в то время не определялось. Белено было избирать их «из всяких чинов», но «лучших». В Табели о рангах 1722 года генерал-прокурор был отнесен к третьему классу, обер-прокурор — к четвертому. Прокуроры в коллегиях состояли в шестом, прокуроры при надворных судах — в седьмом классе.
Прокуроры формально были независимы от тех учреждений, при которых они состояли. Правда, эта независимость иногда нарушалась. У провинившихся прокуроров иногда делалось удержание из жалованья. Однако когда это доходило до генерал-прокурора, то он всегда вмешивался и вносил «предложение» в Сенат, который рассматривал вычеты из жалованья прокуроров как уклонение от законного порядка и подтверждал привилегированную подсудность прокуроров.
Многие прокуроры со дня их назначения развернули довольно активную работу. Они строго наблюдали и контролировали деятельность учреждений и организаций, при которых состояли, обращая внимание на все недостатки и упущения: на нарушения закона, волокиту, несвоевременный приход на службу, воровство и растрату денег и т.д.
Очень интенсивно начал свою деятельность прокурор при Московском надворном суде князь Василий Гагарин. Он направил генерал-прокурору Ягужинскому несколько серьезных «доношений». В одном из них сообщал, что надворный суд не соблюдает указов о розыске преступников, отчего, по его мнению, «чинится ворам послабление». В другом сообщал о незаконных действиях председателя надворного суда Тарбеева при слушании дел. По докладу Ягужинского Сенат распорядился направить для исследования этого дела президента Юстиц-коллегии сенатора Матвеева.
Прокурор Гагарин смело вступал в противоборство с сильными и влиятельными людьми и умел добиться принятия справедливого решения по делу. В этом отношении характерен такой случай.
В Московском надворном суде слушалось дело по обвинению дворовых людей могущественного вельможи Салтыкова — неких Максимова и Герасимова. Они подозревались в убийстве двух крепостных крестьян, совершенном, по словам обвиняемых, по прямому указанию приказчика Архипова. Максимов и Герасимов были арестованы. Для их изобличения необходимо было провести очные ставки с Архиповым и другими людьми Салтыкова. Однако вельможа заупрямился и отказался отпускать своих людей в суд. «Розыск» приостановился. Находясь долгое время под арестом в исключительно тяжелых условиях, обвиняемый Максимов умер. Прокурор Гагарин, выявив все эти «бесчинства», донес о них генерал-прокурору Ягужинскому. Тот в ноябре 1724 года внес свое предложение в Сенат, который и начал слушать дело. Сенаторы приказали немедленно взять приказчика Архипова и доставить его «за караулом» в Юстиц-коллегию, при этом установили Салтыкову определенный срок для выполнения своего решения, дополнив при этом, что, если «он на тот срок не поставит, тогда взят и держан будет сам в Сенате».
Генерал-прокурор Ягужинский умел настоять на том, чтобы в прокуратуру попадали нужные ему люди — энергичные и волевые. Когда однажды сенаторы заупрямились и не хотели назначать прокурорами дворян Отяева и Кутузова, Ягужинский в резкой форме заявил сенаторам, что «не признает за ними (то есть кандидатами в прокуроры. — Авт.) никакого явного порока и мнит в том быть некоторой страсти», а потому, подчеркнул он, и «принимет в том ответ перед Его Величеством на себя».
Большинство прокуроров на местах было назначено не только с его ведома, но и по его прямой рекомендации. При пополнении рядов прокуратуры Ягужинский испытывал определенные трудности. Должность была новая, доселе небывалая, людей приходилось отбирать тщательно и скрупулезно, чтобы не пропустить нечестных и беспринципных.
В одном из писем Петру I Ягужинский сообщал: «Воистину трудно было людей достойных сыскивать».
Будучи приближенным к императору и пользуясь его полным доверием, Ягужинский оказывал огромную поддержку подчиненным ему прокурорам, всячески выводя их из-под влияния учреждений, при которых они состояли. При случае он всегда находил возможность испрашивать чины и награды для прокуроров, выставлять их перед Петром I как особенно усердных, преданных и честных слуг.
После смерти Петра I прокуратура как государственный орган переживала не лучшие свои времена. Тем не менее генерал-прокурор Ягужинский, во многом благодаря своему уму и ловкости, сумел сохранить благосклонность преемников императора. По восшествии на престол Екатерины I Ягужинский, немало сделавший, чтобы посадить ее на трон, немедленно представил ей записку «О состоянии России», в которой проявил себя истинным государственным человеком.
Так, он предложил Екатерине 1 ряд мер для «внутренней и внешней целостности государства». Императрица, хотя и благоволила Ягужинскому, однако мало интересовалась делами прокуратуры. Сама должность генерал-прокурора была фактически упразднена. Сенат также оказался в тени. На первое место в государстве выдвинулся Верховный тайный совет, образованный 8 февраля 1726 года, который и управлял всеми делами.
В августе 1726 года Ягужинский назначается полномочным министром при польском сейме в Гродно.
Обязанности генерал-прокурора при Сенате вначале выполнял обер-прокурор Бибиков, которого затем сменил М. Воейков.
При вступлении на престол в 1730 году Анны Иоанновны Ягужинский пережил несколько неприятных моментов. Дело в том, что ряд высокопоставленных сановников, так называемые «верховники», вздумали ограничить власть императрицы. Вначале Ягужинский примкнул к ним и также высказывался за ограничение самодержавной власти монарха. Но затем его политическое чутье подсказало ему иной путь, и он решил предупредить Анну Иоанновну о заговоре «верховников». С этой целью он послал 20 января 1730 года в Митаву, где находилась императрица, свое доверенное лицо — камер-юнкера П.С. Сумарокова с письмом и устными наставлениями. Он писал, что идею ограничения власти монарха предлагает лишь небольшая кучка людей, и наставлял Анну Иоанновну, как ей надобно было поступить, когда к ней придут посланцы от Верховного тайного совета. Сумароков сумел выполнить поручение Ягужинского, хотя на обратном пути он был арестован.
2 февраля 1730 года на совместном заседании Верховного тайного совета, Синода и Генералитета Ягужинский был обвинен в измене, арестован и посажен в Кремлевский каземат. У него отобрали шпагу, ордена, а все бумаги опечатали. Генерал-прокурора подвергли допросам. Арест ближайшего сподвижника Петра I наделал много шуму в Москве. Поэтому жителям Москвы, с барабанным боем, было объявлено, что Ягужинский арестован за письмо к императрице, содержание которого «противно благу отечества и Ее Величеству».
В Москве со дня на день ожидали, что Ягужинский будет казнен. Однако заговор «верховников» потерпел неудачу, последовали казни и ссылки. Ягужинский вновь возвысился.
Именным указом от 2 октября 1730 года Анна Иоанновна восстановила и органы прокуратуры. «Ныне небезызвестно нам есть, — говорится в указе, — что в коллегиях и канцеляриях в государственных делах слабое чинится управление и челобитчики по делам своим справедливого и скорого решения получить не могут и бедные от сильных утесняемы, обиды и разорения претерпевают». При Петре же, отмечается далее, «для отвращения всего этого был учрежден чин генерал-прокурора и ему помощника обер-прокурора при Сенате, а в коллегиях — прокуроров». В указе определяется: «Быть при Сенате генерал- и обер-прокурорам, а при коллегиях и других судебных местах — прокурорам и действовать по данной им Должности».
Не забыла императрица и Ягужинского. В указе отмечалось: «И для того ныне в Сенат, покамест особливый от нас генерал-прокурор определен будет, иметь в должности его надзирание из членов сенатских генералу Ягужинскому, а в его дирекции в должность обер-прокурора быть статскому советнику Маслову, а прокуроры ж в коллегии и канцелярии, в которые надлежит, определяются немедленно».
Ягужинский был «пожалован» императрицей Анной Иоан-новной сенаторским званием. Несмотря на то, что положение его в Сенате стало двойственным, так как раньше, осуществляя надзор, он сам не был сенатором, генерал-прокурор сумел поддержать свой авторитет.
Однако это была уже лебединая песня Ягужинского как генерал-прокурора. Вокруг императрицы стали возвышаться другие лица, силу набирал ее любимец Бирон. После нескольких ожесточенных схваток с ними, особенно с Бироном, менее чем через год после своего вторичного назначения на должность генерал-прокурора Ягужинский, по свидетельству современников, «с радостью воспринял весть о назначении его послом в Берлин вместо ссылки в Сибирь».
В Пруссии Ягужинский находился до 1735 года, после чего возвратился в Россию. Он получил графское достоинство, и императрица назначила его своим кабинет-министром. Он продолжал носить и звание генерал-прокурора, так как никого другого на эту должность так и не назначили, хотя фактически от прокурорских дел он уже отошел.
За свою ревностную службу и преданность императору Ягужинский не раз награждался различными знаками отличия, большими имениями и крупными денежными суммами.
В самом начале своей карьеры, в июне 1706 года, он получил на Яузе у Москвы в вечное владение остров. 3 февраля 1717 года был пожалован в Дерптском округе огромным имением, которое он впоследствии продал более чем за 50 тыс. рублей. В феврале 1724 года ему был отдан в вечное владение отнятый у осужденного вице-канцлера Шафирова Мишин остров со всеми людьми и строениями. В мае того же года Петр I «пожаловал» ему орден Св. Андрея Первозванного и сделал капитаном, то есть начальником недавно учрежденной роты драбантов, или кавалергардов, что было очень почетно. На следующий год он получил орден Св. Александра Невского. Он был «пожалован» также преемниками Петра I в графское Российской империи достоинство.
Личная жизнь Ягужинского вначале не была удачной. В 1710 году он женился на Анне Федоровне Хитрово. Хотя он получил за женой огромное состояние, сразу сделавшее его одним из богатейших людей России, брак этот не был счастливым. Его жена оказалась женщиной неуравновешенной, склонной к распутству, бездумным оргиям и непредсказуемым поступкам. От этого брака у Ягужинского был сын (умерший в 1724 году) и три дочери.
21 августа 1723 года последовал указ Синода о разводе. Сама же Анна Ягужинская была сослана в Переяславль-Залесский (Федоровский) монастырь, где она умерла в 1733 году.
Вскоре после развода Ягужинский женился вторично — на Анне Гавриловне Головкиной, дочери канцлера. От этого брака он имел сына, который дослужился до генерал-поручика и умер в 1806 году, и троих дочерей. Вторая жена генерал-прокурора Ягужинского, по свидетельству современников, пользовалась славой лучшей танцовщицы во всем Петербурге, она была «высока ростом, имела прекрасный стан и отличалась приятностью в обхождении».
Судьба ее оказалась трагической. После смерти Ягужинского она вышла замуж за обер-гофмаршала М.П. Бестужева-Рюмина, но в 1743 году, за участие в заговоре против Елизаветы Петровны, была наказана кнутом и, «по урезании языка», сослана в Сибирь.
Умер Павел Иванович Ягужинский в 1736 году и похоронен в Невском монастыре.
«Скажу тебе, как перед образом, - орел!»
«Петр набирал нужных ему людей всюду, не разбирая звания и происхождения, и они сошлись к нему с разных сторон и из всевозможных состояний:
кто пришел юнгой на португальском корабле, как генерал-полицеймейстер новой столицы Девиер, кто пас свиней в Литве, как рассказывали про первого генерал-прокурора Сената Ягужинского, кто был сидельцем в лавочке, как вице-канцлер Шафиров, кто из русских дворовых людей, как архангельский вице-губернатор, изобретатель гербовой бумаги, Курбатов, кто, как Остерман, был сыном вестфальского пастора; и все эти люди вместе с князем Меншиковым, когда-то, как гласила молва, торговавшим пирогами по московским улицам, встречались в обществе Петра с остатками русской боярской знати». Цитата эта, между прочим, принадлежит одному из лучших и, может быть, самому дотошному российскому историку В.О.Ключевскому. Но и он сослагательно обставлял свое повествование: «как рассказывали», «как гласит молва». Сомневался, хотя и жил на сто с лишним лет ближе нас к петровским временам...
Вослед за неполнотой исторических ведений о Ягужинском идет их противоречивость. Жена английского посланника леди Рондо, например, вспоминала:
«Павел весьма красивый мужчина; лицо его, хотя не отличается правильностью, но исполнено величия, живости и выражения. В обхождении свободен, даже небрежен, и что в другом казалось бы недостатком воспитания, то в нем весьма естественно, так что никто не может быть им недоволен. Владея такою свободой в обращении, что каждое действие его кажется как будто случайным, но имеет преимущество привлекать к себе взоры всех, и как бы ни велико было собрание, и кажется первою особою, одарен умом высоким, рассудительностью и живостью, которая так ясно выражается во всем, что кажется исключительно составляет его характер. «Я не могу вам служить, — отвечает он, — потому и потому»; если не может решиться вдруг, то назначает просителю время для ответа и тогда отвечает: «Я буду стараться по такой и по такой причине». Но если он уже обещает что-нибудь принять на себя, то скорее умрет, нежели нарушит обещание... Если первый сановник империи поступает несправедливо, то он порицает его с такою же свободою, как и низшего чиновника... Теперь его особенно боятся высшие чиновники, потому что его приговоры хотя справедливы, но весьма строги и всех приводят в страх. Весьма к немногим он питал дружество, хотя весьма многим оказывает услуги. Но к тому, кто однажды приобрел его расположение, он всегда остается верным другом».
Что же касается самого английского посланника Рондо, то он о нашем герое высказывал прямо противоположные суждения. По его мнению, Ягужинский был напрочь лишен любых необыкновенных дарований, выглядел почти мужланом, и лишь придворная жизнь придала ему некоторую учтивость в обращении. В нем, безусловно, есть доброе сердце, обьективничает посланец туманного Альбиона, «если бы природная вспыльчивость, очень часто воспламеняема не умеренностью в напитках, не лишала его власти над рассудком, не побуждала ругать своих лучших друзей и разглашать самые важные тайны, а уж в расточительности он совершенно не знает разумных пределов...».
Высказывания супругов-дипломатов взяты из донесений английскому МИДу, направленных каждым по отдельности. В Англии Ягужинским интересовались как очень преуспевающим международным деятелем, особой, приближенной к царю. С 1713 по 1722 годы Петр I неоднократно доверял ему важные дипломатические миссии. Павел Иванович вел весьма непростые переговоры с королями Дании и Пруссии. За указанное десятилетие, как личный доверенный царя, принимал участие во всех без исключения европейских конгрессах. В том числе и потому, что владел английским, немецким, испанским и французским языками, не говоря уже о польском и литовском. Так что, отрицая заведомо любые дарования Ягужинского, сэр Рондо, скорее всего по каким-то причинам личного характера, был предвзят. Половина его оказалась (возможно, тоже по личным мотивам) более объективной.
Ну, конечно же, Ягужинский был весьма даровитым человеком, иначе он просто бы не пробился из низов на столь головокружительные государственные высоты при русском престоле. Неоспоримый факт: после того, как Петр I стал императором (1721), иностранные послы донесли в свои страны, что генерал-прокурор Ягужинский — второе лицо в государстве и по силе влияния и по собственному значению. Известно высказывание Петра о собственном народе: «С другими европейскими народами можно достичь цели человеколюбивыми способами, а с русским не так: если бы я не употреблял строгости, то бы уже давно не владел русским государством и никогда не сделал бы его таковым, каково оно теперь. Я имею дело не с людьми, а с животными, которых хочу переделать в людей».
Поэтому вы не встретите в окружении императора ни одного человека из низших слоев тогдашнего русского общества, который бы не обладал государственным, административным, военным или иным талантом. Один Алексашка Меншиков (мейн герцбрудер - мой сердечный брат) чего стоит! Преодолев всего лишь зачатки грамоты, он является посуществу начальником Генерального штаба у Петра, армиями командовал в боях и выигрывал такие баталии, что вся Европа дивилась его успехам. А уж по части ловкости и хитросплетению придворных интриг ему равных, пожалуй, и во всем мире не существовало. «Воровитый человек сей до такого градуса взошел, — писал князь Б. Куракин, — что все государство правил, почитай, и был такой сильный фаворит, что разве в римских гисториях находят».
Государь терпел возле себя и бездарности типа Ф.Ю.Ромодановского. Но, во-первых, Федор Юрьевич носил княжеское звание — на Руси столь великое, что даже Петр вынужден, был с ним считаться. А во-вторых, вот что по поводу Ромодановского пишет другой российский историк Н.И.Костомаров: «Этот человек соединял в себе насмешливость с мрачною кровожадностью; участник Петровых оргий, неизменный член сумасброднейшего сбора, представлявший, по воле государя, из себя шутовское звание царя-кесаря, он держал у себя выученного медведя, который подавал приходившему в гости большую чарку крепкой перцовки, и в случае отказа пить хватал гостя за платье, срывал с него парик или шапку. Шутник большой был Федор Юрьевич. Но если кто попадался серьезному суду Федора Юрьевича, тот заранее должен был почитать себя погибшим. Ромодановский повергал обвиняемых самым безжалостным пыткам и приговаривал преступников к мучительным казням: кроме обыкновенного повешения, он вешал их за ребра и сжигал. Его одно имя наводило трепет; сам Петр называл его зверем, зато любил Ромодановского, зная, что никакие сокровища не в силах подкупить его и возбудить малейшее сострадание к попавшей жертве. Все процессы по поводу «государева слова и дела» велись им; какая-нибудь неосторожная болтовня влекла несчастного к неумолимому розыску, в душную или сырую тюрьму, к бесчеловечным истязаниям. Ромодановский с любовью занимался своим адским делом...».
Сам Петр I был «шутником» ничуть не меньшим. Доподлинно известно, что именно государь завез на Русь из Европы такую жестокую казнь, как колесование, лично рубил головы приговоренным к смерти, испытывал тягу к наблюдению мук и страданий, извращений в человеческой физиологии и психике. Именно Петр положил начало знаменитой кунсткамере. (Говорил своему лейб-медику Арескину: «Я велел губернаторам собирать монстры и присылать к тебе; прикажи заготовить шкафы. Если бы я захотел присылать к тебе монстры человеческие не по виду телес, а по уродливым нравам, у тебя места для них не хватило».) Еще в Москве молодой царь начал «коллекционировать» себе карликов. Числом боле десятка привез их затем в строящуюся новую столицу. Иногда заставлял меленьких человечков заниматься групповым сексом у себя на глазах. Любимца — сорокадвухлетнего карлика — хоронил с такой пышность, какой не всякий генерал удостаивался. Еще одним «развлечением» царя были его регулярные дантистские упражнения. После смерти Петра нашелся мешочек с почти тремя тысячами человеческих зубов, лично вырванных царем у своих многочисленных царедворцев...
Обращаюсь именно к этим историческим фактам, которые не часто извлекают из архивов, для того чтобы показать, на каком фоне осуществлял свои, как бы сейчас сказали, надзорные функции первый российский прокурор, каковы были тогдашние понятия о законности.
Медвежью забаву Ромодановского Петр приспособил к «пользе дел государственных» — проверке кандидатов на государственные должности. Те, кто в объятиях медведя «накладывал в штаны», могли на царскую милость больше не рассчитывать. Ягужинскому уже в звании генерал-адъютанта тоже пришлось пройти это нелепое и унизительное испытание. (К слову, не этот ли случай послужил Пушкину, который петровские времена изучал особенно пристрастно, основой для описания сходной ситуации в «Дубровском»?) Павел Иванович, взяв из лап медведя чарку, залпом осушил ее, однако зверь не отпускал его. Тогда Ягужинский со всей дури врезал ногой медведю в промежность и спокойно сел за стол. Слуги еле утащили разъяренное животное. На следующий день хмурый Ромодановский докладывал царю:
— Твой Павлуша, Петр Ляксеевич, чуть не зашиб моего Мишуту. Но скажу тебе, как перед образом, — орел!
Петр от души посмеялся и повелел присвоить Ягужинскому звание генерал-майора. Он и раньше никогда не сомневался в храбрости и преданности Павлуши — как-никак знавал его с лета 1701года, когда молодой Ягужинский еще числился в денщиках у фельдмаршала графа Головина. Говорят, что царь-бисексуал (эта тема получила чрезвычайно широкое освещение в недавнем фильме украинских кинематографистов «Мазепа», где главную роль изменника сыграл министр культуры республики Борис Ступка. — М.З.) поначалу положил глаз на красоту юноши и лишь потом уже был пленен образной, метафоричной речью Павла, его блещущим умом, необыкновенным остроумием и невероятной способностью грамотно составлять самые сложные бумаги. А лишний раз Петр испытал Ягужинского потому, что намеревался поручить ему дело первостепенной важности. Только что вместо приказов были образованы коллегии. На них царь возлагал очень большие надежды в радикальном преобразовании промышленности, экономики и финансов государства. Однако желаемого эффекта не получилось по многим причинам, которые мы, за неимением журнального места, разбирать, разумеется, не будем. А вот Павлу Ивановичу это-то как раз проделать предстояло. Царь, как всегда, был категоричен: «Господа Сенат! В прошлом декабре я при отъезде своем начало учинил коллегиям и чтобы оные в нынешнем году себя в такое состояние привели, дабы с будущего 1719 года в состоянии были каждая свое дело зачать; а когда возвратился я из Москвы, тогда нашел в некоторых немного, а в иных ничего. Toго ради господам президентам накрепко ныне подтверждается, дабы коллегии свои с ревностью дела производили, да которого побуждения произвели мы с генерал-майору Ягужинскому в коллеги часто сей наш указ напоминать, побуждать и смотреть, также по всея месяцы рапортовать себе, сколько которая коллегия в который месяц авансировала, дай видеть ревностного и презорца».
«Ныне не нарадуюсь твоему прилежанию...»
Ягужинский не просто «учинил грамотную ревизию» коллегиям, указал на узкие места в работе этих предков будущих российских министерств, но и вы казал весьма дельные предложения и улучшению их деятельности. Экзальтированный Петр расцеловал расторопного чиновника: «И ране зрил в тебе надежу и ревностного помощника по делам узаконения моим, а ныне не нарадуюсь твоему прилежанию».
Подняв, словно коня строптивого всю империю на дыбы, царь невиданно убыстрил движение людей, товаров, денег и идей. Старое Соборное Уложение уже катастрофически не поспевало за поступью прогресса. Поэтому, являясь верховным носителем законодательной и исполнительной власти, Петр задумал решительно воплощал в жизнь законодательное переустройство страны. Всего за время монаршей деятельности Петра было принято 392 указа уголовно-правового характера (П.А.Кошель «История наказаний в России»). По некоторым подсчетам, примерно 300 из них разрабатывались при непосредственном участии двух законоведов того времени: князя Я.Ф.Долгорукого и П.И. Ягужинского. Это, прежде всего, так называемый Артикул воинский, содержащий в основном нормы уголовного права. Применялся он не только в армии, но и в граждански судах. В том артикуле вместо устаревших понятий — тать, воровство и других появляются термины, до сих пор применяющиеся в юридической практике: преступление, преступник. Разнообразнее и дифференцирование становятся наказания. Смертная казнь, как панацея от всех проступков, часто заменялась так называемой политической смертью (лишений всех прав и покровительства закона, виновный рассматривался как умерший) или вечной каторгой, телесными наказаниями кнутом и батогами, каторгой на короткий срок, исправительными работами на фабрике, заводе или в смирительном доме. Вообще труд осужденных, и на том всегда решительно настаивал именно Ягужинский, стал в обилии вменяться на самых различных «новостройках». А во времена Петра их наблюдалось с избытком. К сожалению, приходится признать, что и умеренный юрист Долгорукий и прогрессивный Ягужинский являлись одинаково рьяными ртами смертной казни. Она, в том числе и по их настоянию, предусматривалась сто одной статьей. Не зря же Пушкин написал: «Начало славных дней Петра//Мрачили мятежи и казни».
С описываемых времен у нас категориально оформились и такие юридические понятия, как дезертирство, уклонение от службы, нарушение устава строевой и караульной службы. (Парадоксально, но за убийство и сон на посту предусматривалась одинаковая казнь — смерть.) Должностные преступления: взяточничество, неупотребление властью, невыполнение обязанностей, подделка документов, фальшивомонетчество тоже именно тогда им выделены в отдельные статьи. С тем же финалом — смертная казнь. В 1720 году при деятельном участии Долгорукого и Ягужинского разработан и вступил действие Устав морской — основа петровского законодательства, в котором сдержалось почти в два раза больше норм уголовного права, чем в Артикуле. Они распространялись и на гражданских лиц. Мыслил царь — и его помощники издерживали всецело — свести русское Уложение со шведским (сравните сегодняшнюю тенденцию к приведению российского законодательства и судопроизводства к европейским и международным стандартам), но воплотить это в жизнь ему так и не удалось.
А вот сделать надлежащие выводы из блестящей ревизии, учиненной Ягужинским коллегиям, у Петра хватило и энергии и настойчивости. Так 12 января 1722 года появляется императорский указ, ставший, без преувеличения, знаменательной, этапной датой в истории государства Российского. В нем определялись обязанности сенаторов, давались предписания всем президентам коллегий (по нынешнему — министрам), устанавливалась ревизион-коллегия (нынче Счетная палата), при сенате учреждались должности генерал-прокурора, рекетмейстера (приемщика жалоб на деятельность коллегий), экзекутора (ведающего хозяйством) и герольдмейстера (протоколиста). Образовывались также должности прокуроров при судах.
«Нашей прокурорской конторе о сем тоже думать крепко надобно!»
С этого дня и ведет законный отсчет своим летам и наша Генеральная прокуратура, поскольку в указе Петра черным по белому писалось: «Быть при Сенате генерал-прокурору и обер-прокурору, а так же во всякой коллегии по прокурору, которые должны будут рапортовать генерал-прокурору. Нынче ни в чем так надлежит трудиться, чтобы выбрать и мне представить кандидатов на вышеписанные члены, а буде за краткостью времени всех нельзя, то чтобы в президенты коллегий и в генерал и обер-прокуроры выбрать; что необходимая есть нужда до наступающего карнавала учинить, дабы потом исправиться в делах было можно; в сии чины дается воля выбирать изо всяких чинов, а особливо в прокуроры, понеже дело нужное есть».
С людьми, особенно на большие руководящие должности, на Руси испокон веков существовала объективная напряженка. То есть желающих порулить всегда было много, а достойных — раз, два и обчелся. Однако на вновь образованный им высочайший государственный пост генерал-прокурора кандидатура у него имелась блестящая. Представляя сенаторам Ягужинского, император, с горящим взором и сильнее обычного трясущейся головой, вещал:
— Господа Сенат! Вот мое око, коим я буду все видеть. Он знает мои намерения и желания; что он заблагорассудит, то вы и делайте; а хотя бы вам показалось, что он поступает противно моим и государственным выгодам, вы однако ж то выполняйте и, уведомив меня о том, ожидайте моего повеления. И понеже сей чин — яко око наше и стряпчий о делах государственных, того ради надлежит верно поступать, ибо перво на нем взыскано будет. Тем же указом Петра I Ягужинскому определялся ближайший помощник, обер-прокурор Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев. По имеющимся у автора данным, это был типичный служака, выдвинувшийся из гвардейских офицеров более своей пронырливостью, нежели умом, хотя и глупцом назвать его затруднительно. А вот интриги плести умел. Да еще с учетом того, что ему сильно благоволила царица Екатерина — можете себе представить, читатель, каким заместителем одарил Ягужинского император. Но такова была у Петра система сдержек и противовесов при распределении государственных постов, чтобы один за другим — глаз и донос.
Ягужинский начинал с методических толкований сенаторам того, что им негоже «кричать, браниться и драться по пустякам ничтожным». Через полгода пребывания на посту «спикера Сената», он написал особое «Предложение», в котором мы находим все те же призывы и увещевания: не спорить, не ссориться чуть-что, «ибо прежде всего это неприлично для такого учрежденья». (300 лет прошло, а наши избранники в «Сенат» по-прежнему дерутся.)
Со временем Ягужинский установил в Сенате твердый порядок рассмотрения дел. После основного докладчика начинались толкования между сенаторами. Длились они, в зависимости от сложности проблемы, от получаса до трех часов. Затем начинались прения и голоса подавались, начиная с младших. А у Ягужинского всегда имелись под рукой часы, с помощью которых он умело регулировал «недержание речи». Производительность работы Сената резко возросла. Постепенно генерал-прокурор стал занимать ключевое и определяющее положение в государственном управлении. Уже упоминаемый нами В.Ключевский писал по этому поводу: «Генерал-прокурор, а не Сенат, становился маховым колесом всего управления; не входя в его состав, не имея сенаторского голоса, был, однако, настоящим его президентом, смотрел за порядком его заседаний, возбуждал в нем законодательные вопросы, судил, когда Сенат поступал право или не право, посредством своих песочных часов руководил его рассуждениями и превращал его в политическое сооружение на песке».
Император однажды изрек: «Что смотрит Павел, так верно, как будто я сам видел». Это высокое доверие генерал-прокурор практически всегда оправдывал. Он никогда не волокитил никакое поручение Петра, что обычно было в крови всякого русского чиновника, какой бы пост он ни занимал. До наших времен не зря дожило присловье: не спеши выполнять приказ, может последовать команда «Отставить!». Павел Иванович, получив задание, уже через день-другой рапортовал о результатах. Особенно болезненно он воспринимал напоминания императора о его обязанностях по должности, как это случилось весной 1724 года. Петр написал Ягужинскому: «Господин генерал-прокурор, которые прокуроры от коллегий здесь в Москве, прикажи им, чтобы они свои конторы здесь гораздо посмотрели, так ли делается, как надобно, и ежели что не так, чтобы тебе рапортовали, и оных бы, сыскав и освидетельствовав, наказать, понеже за глазами, чаю, много диковинок есть».
В тот же день Ягужинский собрал прокуроров от всех коллегий и с чувством зачитал им письмо императора. «Неужели не ясно, — гневно вопрошал Павел Иванович своих подчиненных, — что и без высочайшего напоминания надлежало чинить службу и мне рапортовать? Мне отнюдь не без зазрения, что Государь мне о должности моей напоминает. Нашей прокурорской конторе о сем тоже думать крепко надобно!»
Подкоп «под фортецию правды»
Судя по большинству источников, на Ягужинского даже тень подозрения в мздоимстве никогда не падала. Правда, затруднительно при этом понять, как же Павел Иванович ухитрялся жить в роскошном дворце и держать столь шикарный экипаж-выезд, что его регулярно одалживал сам Петр I? Кажется, на этот вопрос ответил сам генерал-прокурор. Обратимся к следующей выдержке из сочинений все того же В.Ключевского:
«Свояк Петра князь Б.Куракин в записках о первых годах его царствования рассказывает, что после семилетнего правления царевны Софьи, веденного «во всяком порядке и правосудии», когда «торжествовало довольствие народное», наступило «непорядочное» правление царицы Натальи Кирилловны, и тогда началось «мздоимство великое и кража государственная, что доныне (писано в 1727 г.) продолжается с умножением, а вывести сию заразу трудно». Петр жестоко и безуспешно боролся с этой язвой. Многие из видных дельцов с Меншиковым впереди были за это под судом наказаны денежными взысканиями. Сибирский губернатор князь Гагарин повешен, петербургский вице-губернатор Корсаков пытан и публично высечен кнутом, два сенатора тоже подвергнуты публичному наказанию, вице-канцлер барон Шафиров снят с плахи и отправлен в ссылку, один следователь по делам о казнокрадстве расстрелян. Про самого князя Я.Долгорукого, сенатора, считавшегося примером неподкупности, Петр говорил, что и князь Яков Федорович «не без причины». Петр ожесточился, видя, как вокруг него играют в закон, по его выражению, словно в карты, и со всех сторон подкапываются «под фортецию правды». Есть известие, что однажды в Сенате, выведенный из терпения этой повальной недобросовестностью, он хотел издать указ — вешать всякого чиновника, укравшего хоть настолько, сколько нужно для покупки веревки. Тогда блюститель закона, «око государево», генерал-прокурор Ягужинский встал и сказал: «Разве ваше величество хотите царствовать один, без слуг и без подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее другого». Звучит, кстати, очень современно!
Но каков Ягужинский: перечить Петру — это не медведя по яйцам бить! Тут совсем иная отвага надобна. Ведь не мной же сказано, что русский человек издревле горазд спокойно смерть принять, но всегда оробеет перед большим начальником. Ягужинский по всей видимости всегда отстаивал свою позицию в стычках с сумасбродным самодержцем, который дубиной охаживал своих ближайших помощников, а отдельных даже зашибал до смерти. Недюжинной твердости и решимости требовало от Павла Ивановича и само исполнение его прокурорских обязанностей. Вот вам лишь несколько примеров.
Дворовый царицы Прасковьи Федоровны — вдовы царя Ивана Алексеевича (брата Петра) — Деревнин выкрал письмо царицы своему фавориту Юшкову. Пропажа сильно обеспокоила Прасковью. Юшков обвинил Деревнина еще и в воровстве денег. Дворового посадили в тайную канцелярию. Он вину свою отрицал начисто. Тогда царица решила самолично учинить ему допрос. Под предлогом раздачи милостыни арестантам oна со слугами проникла в канцелярию и подвергла заключенного жестоким побоям. Слуги ее в это время жгли Деревнина свечами, а потом облили его голову крепи водкой и подожгли. Караульщики едва справились с огнем. Дежурный офицер немедля сообщил о происшествии Скорнякову-Писареву, но тот, сославшись на недомогание, отказался вмешиваться дело. Доложили о скандале Ягужинскому. Генерал-прокурор немедля примчался и велел солдатам связать слуг царицы, a ее изолировать. На поток угроз и гневное требование отдать ей дворового, Павел Иванович спокойно ответил: «Ничего хорошего, государыня, в том, что изволишь ездить ночью по приказам. Без именного указа человека тебе не отдам. А грозить мне, знаешь сама — напрасно воздух сотрясать».
В другой раз дело возникло еще более скандальное. Вот как его описывает Н.Костомаров: «Меншиков, владея в Малороссии местечком Почепом, насели у себя много лишних людей и захвати в свое владение лишние земли. Подканцлер Шафиров в Сенате был против Меншикова, вместе с Голицыным и Долгоруким. Обер-прокурор Сената Скорняков-Писарев был за Меншикова против Шафирова. Вскоре этот человек, злобясь в Шафирова, придрался к нему по другому делу, в котором Шафиров покушался учинить незаконное постановление ради своих интересов: Шафиров хотел, чтобы| брату его Михаилу, при переходе с одна службы на другую, выдали лишнее жалование, и подводил его под закон об иноземцах. Скорняков-Писарев колко заметил, что Шафировы не иноземцы, а жидовской породы, и дед их был в Opше «шафором» (домоуправителем), от чего и произошло их фамильное прозвищ. Колкое замечание раздражало Шафирова, а враг его, озлобившись пуще, через несколько дней опять зацепил его. В Сенате слушалось дело о почте, — почтою управлял Шафиров. Обер-прокурор потребовал, чтобы Шафиров вышел из сенатского присутствия, потому, что царский указ предписывал судьям выходить прочь из присутствия, когда слушаются дела, касающиеся до них самих или до родственников. Шарифов не послушался, обругал Скорнякова-Писарева вором, а потом наговорил колкостей канцлеру Головину и Меншикову. Тогда оскорбленные сенаторы вышли из заседания сами и затем подали мнение, что Шафиров, за свои противозаконные проступки, должен быть отрешен от сената».
Петр как раз в это время находился в отлучке. Возвратившись, приказал Ягужинскому разобраться в склоке государственных мужей. Тот всех допросил, включая и своего заместителя. Итог таков Шафирова приговорили к смерти. Голова его лежала на эшафоте, а секира пустилась рядом. Подканцлера затем отправили в ссылку под Новгород. Там он умер в нищете. Скорнякова-Писарева отстранили от должности, отобрали все жалованные ему деревни, но через некоторое время назначили смотрителем работ на Ладожском озере. Князей Долгорукого и Голицына наказали крупными денежными штрафами. Меншиков, упредив решение суда, пал на колени перед императором, прося «милостивого прощения и отеческого рассуждения». Петр и на это раз простил его, только палкой отработал, как следует, приговаривая: «B последний раз дубина! Впредь смотри, Алексашка, берегись!». По этому поводу Ягужинский, явившись к императору с докладом, смело заметил: «Правды когда не добьемся, государь, ежели будем спуск учинять таким, как князь Меншиков. Коли сам, батюшка, законы попираешь, так над ними ты господней волей поставлен. Прочим всем следовало бы законы те блюсти и строгость наказания нести». «Кругом ты прав, Павлуша, — ответствовал император, потупив головy. — Меншиков в беззаконии зачат, во гpecex родила его мать, и в плутовстве кончает живот свой, если не исправится, в следующий раз быть ему без головы. А нынче вина его немалая, опять твоя правда, да прежние заслуги больше ее».
«Вечной памяти достойный жизни своея»
Меншиков с Ягужинским пережили императора. По восшествии на престол Екатерины I, Павел Иванович, немало сделавший, чтобы посадить жену Петра на трон, представил ей обстоятельную записку «О состоянии России». Он писал, что сам мало чего добился, поскольку «большая часть токмо в разговорах о той или другой нужде с сожалением и тужением бывает, а прямо никто не положит своего ревнительного труда». И хотя Екатерина благоволила Ягужинскому, но еще больше она любила Меншикова. При ней светлейший князь и генералиссимус создал для проформы Верховный тайный совет, а сам единолично управлял государством. Видя, однако, соперника в Ягужинском (еще Петру признавался: «от души ненавижу его»), услал того полномочным министром при польском сейме. При вступлении на престол Анны Иоановны Ягужинский на волоске провисел от смерти (А.Звягинцев и Ю.Орлов «Призванные Отечеством»). Дело в том, что некоторые высокопоставленные сановники — «верховики» из тайного совета вздумали ограничить власть императрицы на манер английской королевы. Поначалу Павел Иванович примкнул к ним, а потом необыкновенный политический нюх подсказал опальному генералу, что эта затея провалится. Он послал к императрице в Митаву своего камер-юнкера П.Сумарокова (отца известного русского писателя) с инструкцией, как следует поступить, когда к ней придут посланцы от Верховного тайного совета. На обратном пути Сумарокова арестовали и он «раскололся». Ягужинского заточили в кремлевский каземат, отобрав у него шпагу, ордена, все бумаги и драгоценности. Жителям Москвы с барабанным боем сообщили, что Ягужинский арестован за письмо к императрице, содержание которого «противно благу отечества и Ее Величеству». В знак особой благодарности за оказанную помощь Анна Иоанновна пожаловала Ягужинскому сенаторское звание. Какое-то время Павел Иванович вновь соколом воспарил в высях российского политеса, однако, был влет, что называется, сбит коварным монстром все того же политеса Эрнстом Бироном. По свидетельству современников Ягужинский «радостью воспринял весть о назначении его послом в Берлин вместо ссылки в Сибирь». В Пруссии пробыл до 1735 года. Потом вернулся в Россию. Императрица пожаловала ему графское достоинство и назначила его кабинет-министром.
Павел Иванович за свою долгую и беспорочную службу был награжден всеми орденами Российской империи, многими «ценными подарками», островом на реке Яузе, огромным имением в Дерпте, большими денежными суммами. Он умел и всегда жил на широкую ногу, слыл выдающимся кутилой своего времени. Сам Петр отмечал дом своего ближайшего сподвижника, как «всегда веселья полна чаша». А в личной жизни счастья Ягужинский, похоже, не имел. Его первая жена Анна Хитрово была одержима патологической склонностью к распутству, безумным оргиям. Синод их развел. В конце концов лишившуюся рассудка женщину сослали в Переславль-Залесский монастырь. Ягужинский вторично женился на Анне Головкиной. Она тоже питала слабость к кутежам и танцам. С ней Павел Иванович, как и с предыдущей супругой, прижил сына и трех дочерей. Тот первенец умер, а сын от второго брака дослужился до генерал-поручика. После смерти мужа Анна Гавриловна вышла замуж за обер-гофмаршала М.Бестужева-Рюмина, с которым давно крутила шашни. В 1743 году за участие в заговоре против императрицы Елизаветы Петровны была наказана кнутом и с отрезанным языком сослана в Сибирь. Где и умерла.
Ягужинского похоронили в Невском монастыре. На могиле его высечена надпись: «В сем священном храме погребено тело в Бозе усопшего высокосиятель-нейшего графа, генерал-аншефа, российских орденов кавалера, генерал-прокурора, обер-шталмейстера и кабинетного министра Ея Императорского Величества, Самодержавицы Всероссийской, также конной лейб-гвардии подполковника, графа Павла Ивановича Ягужинского. Его сиятельство скончался в С.-Петербурге 1736 года апреля в 6-й день, в начале 53-го лета славы и вечной памяти достойный жизни своея». Будучи третьим оком императора, Ягужинский прожил на земле ровно столько, сколько его «отец и кумир» Петр Великий