Кстати, есть и другие оценки того, что мы называем оппозицией (В. Манягин, АПОЛОГИЯ ГРОЗНОГО ЦАРЯ). Вот например о боярине Колычеве, который перебежал к полякам при Иване Грозном:

"Вполне понятно, что в XVI веке нашлось достаточно заказчиков и сочинители злобных баек об Иоанне не сидели без работы. Интереснее то, что маститые историки XIX-XX вв. не постеснялись повторить эти явные вымыслы в своих трудах. 1560 год был объявлен ими годом превращения царя в безжалостного деспота, развязавшего кровавый террор против своих подданных.

Однако, в документах того времени нигде не упоминается ни о пытках, ни о казнях. "Политические процессы" обычно оканчивались предупредительными мерами. Опасаясь княжеских измен, Грозный потребовал от вельмож целовать крест на верность. Все присягнули. И тут же бежал за рубеж бывший протеже Адашева князь Дмитрий Вишневецкий, воевода юга России. Этот трижды предатель, изменив Польше, теперь изменил России, но, вновь не ужившись с Сигизмундом, бежал в Молдавию и, устроив там неудачный государственный переворот, попал в руки турецкого султана и был казнен в Стамбуле как смутьян и бунтовщик. Надо ли говорить, что для историков и этот авантюрист есть жертва московского «деспота»? (16) Вслед за ним бежали князья Алексей и Гаврила Черкасские.

Новые недовольства князей вызвал царский указ от 15 января 1562 года об ограничении их вотчинных прав, еще больше чем прежде уравнивавший их с поместным дворянством. Измена разрасталась, но царь по-прежнему проявлял милосердие каждый раз, когда это было возможно. Дважды пытался бежать за рубеж и дважды был прощен И. Д. Бельский, были пойманы при попытке к бегству и прощены князь В. М. Глинский и князь И. В. Шереметев (17). Изменили и перебежали к врагу во время боевых действий зимой 1563 года боярин Колычев, Т. Пухов-Тетерин, М. Сарохозин. Вступил в сговор с поляками, но был помилован наместник г. Стародуба князь В. Фуников (18).

Карамзин и его последователи оправдывали нарушение присяги и бегство к врагу опасением за свою жизнь: "бегство не всегда есть измена; гражданские законы не могут быть сильнее естественного: спасаться от мучителя..." (19). Не говоря уже о том, что само бегство было следствием сговора с врагом и нарушения присяги, действительно ли все эти беглецы были вынуждены спасать свою жизнь? "
http://www.bratstvokresta.ru/apologia.html

Здесь же можно познакомиться с совершенно противоположной позицией о причинах смерти святителя Филиппа (Колычева):
"в сентябре 1569 г. началось следствие о связях московских и новгородских изменников и их участии в устранении Филиппа. Святой стал очень опасным свидетелем и его решили убрать. Когда Малюта Скуратов, руководивший расследованием, достиг Твери, святитель был уже мертв. Малюте оставалось только доложить обо всем Иоанну. "Царь... положил свою грозную опалу на всех виновников и пособников его (св. Филипна - авт.) казни" (40). Паисий был заточен на Валааме. Филофей лишен сана, пристав Кобылий, так неудачно "охранявший" святого, сослан в монастырь (41). Были казнены Басмановы и, после бездарной обороны Москвы в 1571 г., князь Темкин-Ростовский. Не ушли от расплаты и другие преступники, в первую очередь Пимен, заключенный в Веневский Никольский монастырь.

Но и много лет спустя участники заговора не прекращали клеветать на царя и извращать исторические факты. В конце XVI века в Соловецком монастыре было написано житие святого Филиппа. Его составили со слов... державшего святителя в заключении пристава Стефана Кобылина (в монашестве - старца Симеона) и нескольких уцелевших соловецких монахов из числа тех девяти, что лжесвидетельствовали против святого Филиппа на соборе 1568 года (42). Нечего и говорить, в каком виде они, желая выгородить себя, преподнесли все поступки Иоанна и М. Скуратова. Например, житие рассказывает, как царь послал уже сведенному с кафедры, но еще находящемуся в Москве святому отрубленную голову его брата. Михаила Ивановича. Но окольничий М. И. Колычев умер в 1571 году, через три года после описываемых событий. В других изданиях жития брат заменяется племянником, сыном младшего брата Бориса (43). Практически все поздние варианты жития, изданные для "простого народа" (как дореволюционные, так и советского периода) имеют искажающие текст вставки, дословно повторяющие целые абзацы из сочинений Курбского или псевдоисторические лекции о правлении Иоанна IV. Вызывает удивление и то, что житие подробно передает разговор Малюты и св. Филиппа, а так же рассказывает о том, как Малюта якобы убил святого узника, хотя "никто не был свидетелем того, что произошло между ними" (44).

Смерть митрополита стала последней каплей, переполнившей чашу царского гнева. Иоанн двинулся к Новгороду. Наверное, никакое другое событие того времени не вызвало такого количества гневных филиппик против царя, как так называемый "новгородский погром". Над возведением здания лжи поработали многие злые языки от Карамзина до К. Маркса. Но в основе их сочинений лежат вымыслы изменника Курбского, шпиона Штадена и ренегатов Таубе и Крузе. Из четверых на месте событий присутствовал один Штаден. О "погроме" писали и другие авторы, но они либо вообще не бывали в России, либо их "данные" настолько одиозны, что даже не все историки решились их повторить. Горсей, например, в своих "воспоминаниях" путает и время, и последовательность событий: Иоанн, якобы, отступая от Ревеля (а это было в сентябре 1558 года - авт.), "мстит" за поражение и "грабит" сначала Нарву (май 1558 г.), затем "милует" Псков и, наконец, вводит в Новгород 30.000 татар и 10.000 стрельцов (45) и уничтожает 700.000 человек (46)! Бредовость этого сообщения понятна каждому, кто знаком с историей. Во всех 150 городах тогдашней России не набралось бы, пожалуй, и половины названного количества убитых: единственным большим городом была Москва - около 100.000 жителей. Новгород был вторым по величине населения городом страны - примерно 26.000 человек. Остальные населенные пункты в нашем понимании больше всего напоминали села: Можайск - 5 700 человек, Коломна - 3 200, Серпухов - 2 500 (47).

Истинные подробности января 1570 года можно было бы узнать из дела по новгородской измене. Оно хранилось в государственном архиве со времен Иоанна Грозного, пережило Смутное время, но не уцелело и исчезло в XIX в. точно так же, как другой важнейший документ той эпохи - Учредительная грамота опричнины."

А вот, что говорится о причинах ненависти Бориса Годунова к Колычевым:
царь Иоанн распустил опричнину и заменил ее так называемым "двором". Новое правительство возглавили Василий Колычев и Борис Тулупов. Дмитрий Годунов получил повышение но службе - думный чин окольничего. Такая расстановка сил не удовлетворила честолюбие царских родственников, рассчитывавших на большее. Годуновы посчитали себя достаточно сильными для открытой схватки и начали местнический спор с боярами, заступившими им путь к власти. Предмет спора для тех времен был очень серьезен: от того, кто займет более высокую должность, зависела не только личная карьера боярина, но и служебный успех всего рода на многие десятилетия вперед. Никогда уже потомки проигравшего не смогли бы подняться по служебной лестнице выше, чем потомки победителя. В свою очередь, на победу в споре мог рассчитывать только тот, чьи предки хотя бы раз имели в подчинении кого-либо из предков соперника. Необоснованные претензии на чужое служебное место карались весьма строго. Борьба шла буквально не на жизнь, а на смерть. Противники Годуновых были выданы им головой и казнены. Вотчины местничавшегося с Годуновым князя Тулупова достались победителю в виде трофеев, а место на политическом Олимпе занял триумвират Годуновых-Бельских-Нагих. Они не успокоились, пока не смели всех своих политических противников. Дмитрий Годунов получил боярский чин. не полагавшийся ему по худородству, Борис Годунов - думный чин кравчего, а его свояк Богдан Бельский стал оружничим. Это правительство оставалось у власти почти 10 лет - до смерти Грозного".

Понятие "оппозиция" по тем временам была весьма условной. Карамзин, например, не видел ничего плохого в том, что на сторону Иоанна переходили бывшие вассалы Литвы. Кстати, сами Колычевы -- выходцы из Пруссии (то есть из славянской части, завоеванной и онемечиной германскими племенами), а Литва -- это те же русские княжества:

"Тесная связь Иоаннова с Ханом Таврическим не ослабевала, утверждаемая частыми Посольствами и дарами. В 1490 году ездил в Тавриду Князь Василий Ромодановский с уверением, что войско наше готово всегда тревожить Золотую Орду. Сия тень Батыева Царства скиталась из места в место: иногда переходила за Днепр, иногда удалялась к пределам страны Черкесской, к берегам Кумы. Тщетно сыновья Ахматовы вместе с Царем астраханским, Абдыл-Керимом, замышляли впадение в Тавриду, оберегаемую с одной стороны Россиянами, Магмет-Аминем Казанским и Ногаями, а с другой Султаном, который дал Менгли-Гирею 2000 воинов для его защиты. Крымцы отгоняли стада у Волжских Татар и в одной кровопролитной сшибке убили сына Ахматова, Едигея. - В 1492 году новый Посол Иоаннов, Лобан Колычев, убеждал Менгли-Гирея воевать Литовские владения, представляя, что Ординские Цари злодействуют ему единственно по внушениям Казимировым. Хан ответствовал: "Я с братом моим, Великим Князем, всегда один человек, и строю теперь при устье Днепра, на старом городище, новую крепость, чтобы оттуда вредить Польше". Сия крепость была Очаков, основанный на каких-то древних развалинах. Брат Ханский, Усмемир, и племянник Довлет жили у Казимира: Великий Князь, для безопасности Менгли-Гирея, старался переманить их в Россию, но не мог; в угодность ему принял также меньшего пасынка его, Абдыл-Летифа, и с честию отправил к Царю Казанскому, Магмет-Аминю. Менгли-Гирей желал еще, чтобы он дал Каширу в поместье Царевичу Мамытеку, сыну Мустафы: сие требование не было уважено, равно как и другое, чтобы Иоанн заплатил 33000 алтын, взятых Ханом в долг у жителей Кафинских для строения Очакова. "Не строением бесполезных крепостей, отдаленных от Литвы, - приказывал Великий Князь к своему другу, - но частыми впадениями в ее земли должен ты беспокоить общих врагов наших". Хан любил дары; просил кречетов и соболей для Турецкого Султана: Государь давал, однако ж небескорыстно, и (в 1491 году) походом Воевод Московских на Улусы Золотой Орды оказав услугу Менгли-Гирею, хотел, чтобы он в знак благодарности прислал к нему свой большой красный лал. Заметим еще, что Хан Крымский, опасаясь Иоаннова подозрения, сносился с Царем Казанским только чрез Москву; всякую грамоту их переводили и читали Государю, который думал, что осторожность не мешает дружбе.

Так было до 1492 года, когда важная перемена случилась в Литве и переменила систему России. Несмотря на взаимную ненависть между сими двумя Державами, никоторая не хотела явной войны. Казимир, уже старый и всегда малодушный, боялся твердого, хитрого, деятельного и счастливого Иоанна, увенчанного славою побед; а Великий Князь отлагал войну по внушению государственной мудрости: чем более медлил, тем более усиливался и вернее мог обещать себе успехи; неусыпно стараясь вредить Литве, казался готовым к миру и не отвергал случаев объясняться с Королем в их взаимных неудовольствиях. С 1487 до 1492 года Литовские Послы, Князь Тимофей Мосальский, Смоленский Боярин Плюсков, Стромилов, Хребтович и Наместник Утенский, Клочко, приезжали в Москву с разными жалобами. Со времен Вито вта Удельные Князья древней земли Черниговской, в нынешних Губерниях Тульской, Калужской, Орловской, были подданными Литвы; видя наконец возрастающую силу Иоанна, склоняемые к нему единоверием и любезным их сердцу именем Русским, они начали переходить к нам с своими отчинами и для успокоения совести давали только знать Казимиру, что слагают с себя обязанность его присяжников. Уже некоторые Одоевские, Воротынские, Белевские, Перемышльские Князья служили Московскому Государю и вели непрестанную войну с своими родственниками, которые еще оставались в Литве. Так Василий Кривой, Князь Воротынский, опустошил несколько мест в земле Королевской. Сыновья Князя Симеона Одоевского взяли город их дяди, Феодора, Одоев; расхитили казну, пленили мать его. Дружина Князя Дмитрия Воротынского обратила в пепел многие Брянские села. Князь Иван Белевский силою принудил брата, Андрея, отложиться от Короля. Казимир жаловался, что Иоанн принимает изменников и терпит их разбои; то многие Литовские места отошли к нам; что Великие Луки и Ржева не хотят платить ему дани, и проч. Иоанн ответствовал ему на словах и чрез собственных Послов, что сии жалобы большею частию несправедливы: что Великие Луки и Ржева суть искони Новогородские области; что Казимировы подданые сами обижают Россиян; что ссорные дела должны быть решены на месте общими судиями; что Князья племени Владимирова, добровольно служив Литве, имеют право с наследственным своим достоянием возвратиться под сень их древнего отечества. Государь требовал, чтобы Казимир отпустил в Россию жену Князя Бельского, не обременял наших купцов налогами и возвратил отнятое у них насилием в его земле, казнил обидчиков, дозволил Послам Великокняжеским свободно ездить чрез Литву в Молдавию, и проч. "Государь наш, - сказал Король чиновнику Иоаннову, Яропкину, - любил требовать, а не удовлетворять: я должен следовать его примеру". Однако ж взаимно соблюдалась учтивость: Литовские Послы обедали у Государя; не только он, но и юный сын его, Василий Иоаннович, приказывал с ними дружеские поклоны к Казимиру; в знак приязни Великий Князь освободил даже многих Поляков, которые находились пленниками в Орде. В мае 1492 года был отправлен в Варшаву Иван Никитич Беклемишев с предложением, чтобы Король отдал нам городки Хлепен, Рогачев и другие места, издревле Российские, и чтобы с обеих сторон выслать Бояр на границу для исследования взаимных обид. Но Беклемишев возвратился с известием, что Казимир умер 25 июня; что старший его сын, Алберт, сделался Королем Польским, а меньший, Александр, великим Князем Литовским.

http://legends.by.ru/library/karamsin-56.htm

Воевода Крюк Колычев взял в плен Болотникова и Илейку Муромца -- лжеДмитрия Федоровича http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%98%D0%BB%D0%B5%D0%B9%D0%BA%D0%BE

Илейко (Илейка) Муромец (настоящее имя Илья Иванович Коровин, XVI век, Муром — около 12 января 1608, у Данилова монастыря) — самозванец Лже-Пётр Фёдорович. Военачальник войска Ивана Исаевича Болотникова. Казнен в 1608 году.

Если верить показаниям, которые пленный Илейко дал перед боярским судом в 1607 году, родился он в городе Муроме, у некой бабы Ульяны, вдовы торгового человека Тихона Юрьева. После смерти первого мужа, Ульяна стала невенчанной женой посадского Ивана Коровина и родила от него «зазорного» (внебрачного) сына по имени Илья. Ему было не так много лет, когда Иван Коровин умер, а его вдова, повинуясь последней воле умирающего постриглась в девичьем Воскресенском монастыре под именем старицы Улиты.

Сироту едва ли не на дороге подобрал купец Т. Грозильников, и сделал его сидельцем в своей лавке в Нижнем Новгороде. В этой роли будущий самозванец пробыл около 3-х лет, и наконец, бежал, и приписался к казачьей охране, зарабатывавшей тем, что она охраняла от разбоя торговые суда, ходившие из Астрахани в Казань и Вятку. В течение года, между плаваниями, он жил в Астрахани у местного стрельца по имени Харитон. Позднее плавал на торговом судне в Нижний Новгород, и на стрелецком — на Терек. Там он нанялся в стрелецкий приказ и участвовал в походе на Тарки, бывшем в том же 1604 году, а по возвращении продался в холопы к боярскому сыну Григорию Елагину.
[править] Казачество

Будущий самозванец не отличался постоянством. Пытаясь обеспечить себе сытное и безбедное существование, он постоянно менял хозяев. Прожив год на подворье у Елагина, Илейко вновь бежал и по собственным словам
« ...из-под юртов, от казаков, ушел в Астрахань, и в Астрахани побыл с четыре недели, а из Астрахани вышел к казакам же и пришел де яз к казаку Нагибе. »

В том же, 1605 году Илейко, по всей видимости, стал бойцом или лазутчиком казачьего отряда, вставшего на сторону Лжедмитрия I в походе самозванца к Москве. Эту часть своей биографии Илейко Муромец до последнего момента скрывал от суда, и проговорился, видимо, под сильным давлением. Стоит заметить, что казак Нагиба стал впоследствии также одним из военачальников армии Болотникова. После краткой службы у него «в товарищах», Илейко был «отказан» (то есть передан) хозяином казаку Наметке, затем вместе с еще одним казаком — Неустройко отправился вверх по Волге. Предположительно, он участвовал в захвате Царицына восставшими казаками, и пленении местных воевод, которые были позднее доставлены в лагерь первого самозванца под Орлом. Вместе с армией первого самозванца, Илейко наконец оказался в Москве, где жил по собственным словам, около шести месяцев «от Рождества Христова до Петрова дня у церкви Владимира в Садах, на дворе у подьячего Дементия Тимофеева».

Летом 1605 года он покидает столицу вместе с войском князя Дмитрия Хворостина, который был послан самозванцем для взятия Астрахани и ареста местных воевод, оставшихся верными династии Годуновых.
[править] Начало карьеры в роли самозванца

Зиму того же 1605 года Илейко провёл на Тереке вместе с казачьим войском. С наступлением весны, когда выданные деньги окончательно иссякли, встал вопрос о пропитании. Казаки, сойдясь на круг, приняли решение идти походом на Каспийское море
« ...чтоб итти на Курь реку, на море, громить турских людей на судех; а будет, де, и там добычи не будет, и им, де, было казаком к кизылбашскому Шах-Аббасу служить. »

В дальнейшем предполагалось либо вернуться с добычей на Терек, либо окончательно остаться в Персии.

Впрочем, казачий атаман Фёдор Бодырин, собрал собственный круг в 300 человек и предложил иной план — идти на Волгу, грабя на своем пути торговые суда, а чтобы разбойничьему походу придать видимость законности, решено было выдвинуть из своей среды самозванца, объявив его племянников Лжедмитрия, спешащим на выручку «дяди» в Москву. Из двух претендентов — сына астраханского стрельца Митьки и Илейки Коровина, которые оба служили у казаков в «молодых товарищах», то есть практически прислугой — выбран был второй, так как он уже бывал в Москве и неплохо знал местные порядки.

План Федора Бодырина поддержал еще один казачий атаман Гаврила Пан, войска обоих соединились на реке Быстрой. Терский воевода Петр Головин не решился остановить взбунтовавшихся казаков, тем более, что астраханский гарнизон был также ненадежен. Головин попытался пригласить «царевича» в Астрахань, но Илейко уклонился от подобной чести.

Воеводе не удалось уговорить казаков даже оставить на Тереке половину своего состава«для приходу воинских людей». Казачье войско ушло к Астрахани, но взять город не решились, и после отказа воеводы Хворостина впустить их в город, ушли вверх по Волге вместе с присоединившейся к ним частью астраханского гарнизона.

В дальнейшем казаки заняли четыре волжских городка, но действовали осторожно, не допуская повального грабежа и кровопролития. Имя «Петра Федоровича», позволило им беспрепятственно добраться от Царицына до Самары.

Однако, с этого момента начались трудности. В погоню за восставшими казаками отправился от Казани боярин Федор Шереметев. У воеводы было достаточно войско, чтобы разгромить отряд, но казаков выручило прибытие из Москвы от Дмитрия самозванца вестника по имени Третьяк Юрлов-Плещеев с грамотой, приказывавшей казакам «итти к Москве наспех». Но под Свияжском казаков настигла весть о гибели самозванца. Войско по сути дела оказалось в западне — между Москвой, присягнувшей Василию Шуйскому и наступавшим с Юга Шереметевым. Но казаков еще раз выручил речистый Плещеев, который сумел убедить казанского воеводу, что казаки готовы подчиниться, выдать самозванца и присягнуть новому царю. На деле, отряд сумел ночью пробраться мимо казанских пристаней и уйти к Самаре. Спустившись далее к Камышинке, притоку Волги, казаки воспользовались Переволокой и наконец оказались на Дону, где в одной из станиц самозванец провел следующие несколько месяцев.

В это время в гражданской войне наступает затишье, новый царь, пытаясь умиротворить донцов, 16 июля 1606 года посылает к ним сына боярского Молвянинова, а вместе с ним — 1000 рублей денежного жалованья, 1000 фунтов пороха и 1000 фунтов свинца.

В дальнейшем самозванец, вместе с сопровождавшим его казачьим отрядом некоторое время прожил в Монастыревском городке под Азовом, а затем отплыл на Северский Донец на стругах.

История «чудесного спасения»

Легенда о «царском происхождении», сочиненная для правдоподобия Илейкой, была проста, наивна и полностью выдавала своё происхождение от народных сказок и притч. Если верить ему, царица Ирина родила на самом деле сына Петра, но опасаясь козней брата, подменила его девочкой по имени Феодосия, которая вскорости скончалась. Настоящего же наследника отдали на воспитание некоей вдове. Надо заметить, что самозванец воспользовался ходившем в то время слухом о подмене.

Илейко никогда не упоминал, каким образом он узнал о своем «царском происхождении», его дальнейший рассказ продолжался с того момента, когда позврослевший царевич ушёл в Астрахань, чтобы «поверстаться в казаки», и как следует из записи Сапеги, жил там течение нескольких месяцев у некоего неназванного благодетеля. У самозванца был резон скрывать перед поляками имя казака Харитона — болотниковцев в Польше не жаловали, и рассчитывать на помощь им было нечего.

В дальнейшем, утверждал самозванец, он узнал о воцарении своего «дяди» Дмитрия, и решил пробраться к нему в Москву. Для начала он послал «дяде» грамоту, раскрыв в ней свое «подлинное имя и происхождение» и получил в ответ приглашение прибыть в Кремль и там уже доказать свои слова. Далее самозванцу якобы удалось уговорить некоего купца по прозвищу Козел взять его с собой, а чтобы окончательно убедить сомневавшегося, «открыть ему свое царское имя».

В Москву, по собственным уверениям, он прибыл на следующий день после гибели Лжедмитрия (18 мая 1606 года) и затем четыре месяца прожил «у мясника Ивана на Покровской улице». Дальнейшая его биография поправкам не подвергалась, она хорошо прослеживается по сохранившимся документам.

Во главе мятежа

Стоит напомнить, что в средневековом народном сознании, государство невозможно без царя; вопрос лишь стоял, чтобы царь этот был праведен и в достаточной мере заботился о своих подданых, он должен был заменить на престоле «лукавого» царя, самозванца, посаженного на трон изменниками-боярами. Таким образом, поднять народ против Шуйского можно было только противопоставив ему нового Лжедмитрия, а за его временным отсутствием — «царевича Петра».

О самозванце вспомнил вновь путивльский воевода Григорий Шаховской, когда пытаясь поднять город на борьбу против царя Василия он неоднократно утверждал, что в Путивль в скором времени прибудет «чудом спасшийся царь Димитрий с большим войском». В конечном итоге, как и следовало ожидать, его словам перестали верить, и Шаховскому ничего не оставалось, как обратиться с грамотой «от князя Григория Шаховского да ото путивлцов ото всех» к самозваному Петру Федоровичу, в надежде на то, что он сможет поднять терских и волжских казаков, чья помощь была необходима партии противников Василия, чтобы выстоять против мощной коалиции местных же дворян, оставшихся ему верными.

Вместе с «воровским царевичем», как его именуют документы того времени, в Путивль в начале ноября 1606 года вступило войско из нескольких тысяч терских и волжских казаков, позднее к ним присоединились запорожцы. Казаки, пользуясь тем, что за ними стояла реальная воинская сила практически захватили в городе власть, и прежнему руководству пришлось с этим смириться.

Несмотря на мирное вступление в Путивль, лже-царевич Петр вскоре натолкнулся на активное сопротивление духовенства и знати. В отличие от Лжедмитрия I, человека воспитанного и образованного в дворянской среде, лже-Петр всем своим видом, речью и манерами выдавал свое простонародное происхождение, в результате чего ему было исключительно трудно удерживать в повиновении дворянство, тем более, что многие их «служилых людей» узнавали в придворных нового самозванца своих бывших холопов, среди них назывался казак Василий, бывший холоп князя Трубецкого; да и сам «царевич» служил когда-то под началом Василия Черкасского, в то время находившегося в путивльской тюрьме. В результате всего вышеперечисленного, после вступления в город, самозванец развязал против знати жестокий террор. По свидетельствам Разрядных книг того времени:
« В Путимль, привели казаки инова вора Петрушку... и тот вор Петрушка боярина князь Василья Кардануковича, и воевод, и дворян, и воевод, которых приводили... всех побили до смерти разными казнями, иных метали з башен, и сажал по колью и по суставам резал. »

Эти сведения подтверждаются также летописью:
« Петрушка повеле <дворян> посекати, по суставом резати, а иным руки и ноги нахрест сечь, а иных варом (т.е. китятком) обливати из города метати »

Среди прочего лже-царевич возродил любимую Иваном Грозным «медвежью забаву», когда пленных дворян травили в загородке медведями, или зашив в медвежьи шкуры, спускали на них собак.

Среди погибших в Разрядных книгах называются имена боярина князя Василия Черкасского, царского посланника ясельничего Андрея Воейкова, воевод — князей Андрея Ростовского и Юрия Приимкова-Ростовского, Гаврилы Коркодинова, Бутурлиных, Никиты Измайлова, Алексея Плещеева, Михаила Пушкина, Ивана Ловчикова, Петра Юшкова, Федора Бартенева, Языкова и других.

Не меньше страдало от него непокорное духовенство. Так игумен Дионисий, выйдя к народу с чудотворной иконой пытался убедить горожан, что Илейко «вор и самозванец», но в результате поплатился жизнью. Оставшиеся в живых монахи писали в челобитной на имя царя:
« ...А игумен наш в мире смуту и прелесть, вора Петрушку, не боясь смерти, обличал. И вор Петрушка велел того игумена за то убить з башни до смерти. И на тое монастырскую вотчину царя Василья жаловалные грамоты, взяв у него, изодрал. »

Политика самозванца

Стоит напомнить, что в это время в народном сознании царская власть воспринималась как единственно легитимная и возможная в государстве, и вопрос стоял лишь о том, чтобы заменить «лукавого» царя подлинным, «праведным», заботящимся о своих подданых. В сознаннии масс также естественным было, что царя окружает знать, и ему помогает в решениях Боярская дума, а также то, что царь не только наказывает за измену, но и награждает за преданность.

Потому не стоит удивляться, что Илейко, расправляясь с мятежной знатью, все же старается окружить себя аристократами, и также образует собственную Боярскую думу, в которую входят среди прочих князья Андрей Телятевский, Григорий Шаховской, Мосальские и др. Представители знати стояли во главе отрядов повстанческих войск, другое дело, что их роль часто была номинальной, в то время как подлинную власть сохраняли в своих руках казачьи атаманы. Более того, как полновластный царевич, Илейко пользуется правом жалования земли и наград, чем также удерживает возле себя знать. Этот момент нашел отражение в частности, в челобитной на имя царя от мценских детей боярских Сухотиных, жаловавшихся на то, что «отца нашего вор Петрушка убил, а поместейцо, твое царское жалованье, у вора у Петрушки было в раздачи…»

В то же время самозванец пытается завязать отношения с Польшей, как видно, памятуя о помощи, которую поляки оказали первому самозванцу. В Польшу было отправлены послы, но им удалось добраться только до Киева. Король Сигизмунд не торопился ввязываться в авантюру с более чем неясным исходом.

Для поднятия воинского духа на нисходяшем витке восстания жизненно необходимо было «предъявить» рядовым участникам воскресшего царя Димитрия. Об этом неоднократно писал в Польшу сам Болотников, обещая, по словам Конрада Буссова «передать его величеству города, отвоеванные именем Димитрия», и наконец, по его же свидетельству, отчаявшись получить положительный ответ, прямо советовал полякам подготовить нового самозванца.

Разыскать и привезти с собой «дядю», а заодно навербовать наемное войско для болотниковцев берется «царевич Петр». В декабре 1606 года он отправляется в Белоруссию. О его визите сохранилось донесение королю, подписанное оршанским старостой Андреем Сапегой, сообщившим, что самозванец прибыл 6 декабря 1606 года и вплоть до 20 декабря обретался в Копыси, в Максимовичской волости, неподалеку от города Витебска. Местными властями «царевичу Петру» было дано разрешение беспрепятственно передвигаться по польской территории и вступать в переговоры с поддаными короля. Предполагается, что именно в это время в Белоруссии начались активные поиски нового самозванца на роль «царя Димитрия», которым выступил в конечном итоге «Матюшка Веревкин» — Лжедмитрий II. Стоит заметить, что в поездке Илейку сопровождали шляхтичи Зенович и Сенкевич, в недалеком будущем именно пан Зенович станет сопровождать Лжедмитрия II до московского рубежа. Но так или иначе, кандидатура нового самозванца еще не была найдена, а Илейко не мог ждать, так как до Польши дошли известия о сокрушительном разгроме болотниковцев. В конце декабря 1606 года самозванец спешно возвращается в Путивль.

Военачальник Ивана Болотникова

Из Путивля войска лже-царевича отправились на Северскую Украину, поднимать народ в поддержку «царя Дмитрия Ивановича» и «царевича Петра Федоровича», везде поддерживаемые податным населением, при яростном сопротивлении дворянства и духовенства.

Первым на пути Илейки Муромца встал город Царев-Борисов, в котором воеводой был люто ненавидимый казаками боярин Михаил Сабуров. Город был хорошо укреплен, снабжен одним из сильнейших гарнизонов на южной границе и вооружен по последнему слову тогдашней техники. Но Сабурову не удалось удержать в повиновении городских стрельцов и казаков. Вмешательство духовенства не спасло положения, город был взят, воевода Сабуров и князь Приимков-Ростоцкий подверглись казни.

По воспоминаниям монаха Иова
« Как в смутное время шел вор Петрушка с казаки и он, Иев, царегородских всяких людей от того унимал и наговаривал, чтоб они против вора стояли, и оне его за то хотели убить »

На это время приходится пик влияния и побед лже-царевича. В дальнейшем он пошел к Туле на соединение с войсками Ивана Болотникова, чтобы вместе с ним предпринять новое наступление на Москву. В феврале 1607 года он послал одного из своих военачальников, князя Мосальского, на выручку гарнизону Калуги, осажденному царскими войсками. Но «воры» были наголову разбиты в сражении.

Впрочем, в мае того же года Илейко повторил попытку, и на сей раз Андрей Телятевский наголову разбил отряд Бориса Татева, пытавшегося преградить ему дорогу, чем немало содействовал окончательному освобождению Калуги из осадного кольца.

Чтобы не допустить подхода повстанческих войск в Москве, царь Василий Шуйский 21 мая 1607 г. во главе отборных отрядов сам выступил наперерез соединенным войскам Болотникова и Муромца. Казачьи сотни «царевича Петра» атаковали передовой отряд под командованием Ивана Голицына у реки Восмы неподалеку от Каширы. Сражение произошло 5 июня 1607 г.

В начале казалось, что перевес находится в руках казаков, беспрепятственно переправившись через реку, они сумели закрепиться в овраге на другом берегу, откуда осыпали царские войска градом пуль. Атаковавший их рязанский дворянский полк вынужден был отступить, но исход сражения решило предательство дворянина Прокофия Ляпунова, переметнувшегося вместе со своим отрядом тяжелой конницы на сторону царских войск. Казаки не выдержали удара в тыл, и обратились в бегство. В этом сражении полег цвет армии «Петра Федоровича» — донские, терские и волжские казачьи сотни, а также казаки из Путивля и Рыльска. Таким образом, конец «царевича Петра» был предрешен.

«Царевич Петр» во время «тульского сидения»

После захвата Тулы, ближайшей крепости на подступах в Москве, Илейко задержался в ней, ожидая подхода главных сил повстанцев. Здесь же произошла его встреча с местным помещиком Истомой Михеевым, который «посылай был с Москвы на Волгу уличать вора Петрушку». Для обличителя встреча оказалась роковой. Михеев был замучен, его тело сожжено, поместье разграблено, и родовые жалованные грамоты уничтожены «воровскими казаками».

Политика самозванца в Туле продолжала путивльскую — здесь также был развязан кровавый террор в первую очередь против знати и духовенства, как приверженцев враждебной партии, сюда повстанцы присылали также пленных дворян, захваченных в других регионах, где шла гражданская война. По воспоминаниям очевидцев «вор Петрушка» имел за обыкновение казнить по десятку человек ежедневно.

12 июня 1607 года к Туле подступили войска Скопина-Шуйского. Осаждающие отмечали смелость и находчивость запертых в городе болотниковцев, по свидетельству документов того времени
« С Тулы вылазки были на все стороны на всякой день по трижды и по четырежды, а все выходили пешие люди с вогненным боем и многих московских людей ранили и побивали. »

По совету муромского помещика Ивана Кровкова, решено было затопить город, чтобы таким образом вынудить осажденный гарнизон к сдаче. Работы велись под руководством дьяков Разрядного приказа на обоих берегах реки Упы.

На правом, заболоченном берегу была сооружена дамба размером «с полверсты», которая должна была во время осеннего паводка не позволить реке разлиться по низменности, но вызвать резкий подъем уровня воды.

Действительно, осенний паводок полностью отрезал город от внешнего мира, превратив его в заболоченный остров посреди полностью залитой водой равнины. В городе начались болезни и голод, единственной надеждой осажденных оставалось войско Лжедмитрия II, который, однако, не спешил идти на помощь. Чтобы оказать давление на лжецаря, князь Григорий Шаховской, с самого начала поддерживавший с ним связь, был заключен в тульскую тюрьму до самого «подхода царя Димитрия». От Ивана Болотникова все решительней требовали рассказать правду о «царе», чье возвращение тот неоднократно обещал. Ответ Болотникова звучал так:
« Какой-то молодой человек, примерно лет 24 или 25, — признался он, — позвал меня к себе, когда я из Венеции прибыл в Польшу, и рассказал мне, что он — Дмитрий и что он ушел от мятежа и убийства, убит был вместо него один немец, который надел его платье. Он взял с меня присягу, что я буду ему верно служить; это я до сих пор и делал... Истинный он или нет, я не могу сказать, ибо на престоле в Москве я его не видел. По рассказам он с виду точно такой, как тот, который сидел на престоле. »

Подобный ответ не мог не вызвать разочарования, усилилось влияние тех, кто готов был открыть ворота царским войскам, чтобы выдав зачинщиков мятежа, выторговать для себя сохранение жизни и достояния.

Надо сказать, что Иван Болотников и «царевич Петр» сами начали переговоры с Василием Шуйским, предлагая ему открыть ворота взамен на сохранение жизни, в противном случае угрожая, что осада затянется до тех пор, пока жив хоть один человек из крепостного гарнизона. Подобное обещание царем было дано.

Со своей стороны «осадные люди» прислали царю Борису посольство, «бити челом и вину свою приносить, чтоб их пожаловал, вину им отдал, и оне вора Петрушку, Ивашка Болотникова и их воров изменников отдадут».

Действительно, вступивший в город 10 октября воевода Крюк Колычев сопротивления не встретил.
[править] Пленение и казнь

Захваченный в плен «царевич Петр» дал свои первые признательные показания 10-12 октября 1607 года перед сопровождавшими царя окольничими, боярами и «служилыми людьми». По сохранившимся записям, он именно тогда назвал свое настоящее имя и рассказал подлинную историю жизни до самого момента пленения. Считается, что столь поспешный образ действий был необходим Василию Шуйскому, чтобы дискредитировать руководителей восстания в глазах рядовых участников движения. В дальнейшем Илейко был препровожден в Москву, где допросы продолжались, затем 4 месяца спустя казнен «по совету всей земли». Об этом сохранилась запись, которую сделал в своем дневнике ссыльный поляк Станислав Немоевский. Если верить ему, то 30 января 1608 г.:
« Прибыл посадский человек из Москвы. Наши проведали от него через стрельца, что на этих днях казнен Петрашко. »

Более подробно это событие описывает Элиас Геркман в своем сочинении «Историческое повествование о важнейших смутах в государстве Русском». Его рассказ звучит следующим образом:
« Он был приговорен к повешению, выведен из Москвы и приведен на место, где стояла виселица. Многие очевидцы рассказывают, что вышеупомянутый Петр Федорович (взойдя на лестницу) говорил кругом стоящему народу, что он перед его царским величеством не совершил преступления, заслуживающего смертной казни, что его преступление состоит только в том, что он выдавал себя за сына Федора Ивановича, что он на самом деле его сын и за это убеждение готов умереть; что его слова найдут справедливыми, если прикажут узнать о нем на Дону, что за грехи, за то, что он с казаками на Дону вел безобразную жизнь, бог наказывает его позорною смертью. Его повесили на мочалах, которые не могли крепко затянуть, так как они были очень толсты, и преступник был еще жив, когда палач уже спустился вниз. Увидев это, палач взял у близ стоявшего крестьянина дубину (которую тот случайно держал в руках), снова влез на виселицу и ударил царевича по черепу. От этого удара он умер. »

Казнь совершилась у стен Данилова монастыря, за внешним кольцом Московских укреплений — Земляным городом. Вероятной датой этого события называется 12 января 1608 года.

Ситуацию с родом Колычевых в истории России многие историки и писатели видят по разному. Вот, например, из времен опричнины:

И РАЗРУБИЛ ЦАРЬ РУССКУЮ ЗЕМЛЮ НА ДВЕ ПОЛОВИНЫ

Слуги постелили на стол красную скатерть, поставили две огромные черные
свечи, перевитые серебряными нитями. Против царского места положили старинное
Евангелие в телячьей коже. Слуги ушли. В горнице появились два молодых
опричника в белых кафтанах с позолоченными секирами <Боевой топор.> за
плечами.
Они встали по обеим сторонам царского места, взяли в обе руки секиры,
замахнулись, словно собирались зарубить врага, и положили их на правое плечо.
Прошло несколько минут. До слуха телохранителей донесся слабый перезвон
колокольчиков. Они посмотрели друг на друга и замерли, сдерживая дыхание.
Тихо открылась низкая дверь. Высокий, с нахмуренными бровями человек в
черной монашеской одежде и черной шапке вошел, опираясь на посох, и сел на
царское место. Рядом с ним неслышно, словно тень, возник духовник протопоп
Евстафий.
Из других дверей появились вельможи: члены тайного совета, основатели
опричнины, одетые во все черное. Князь Афанасий Вяземский, князь Никита
Одоевский, боярин Василий Юрьев, боярин Алексей Басманов, ходивший всегда
опустив глаза в землю, его сын Федор, воевода Петр Зайцев.
Низко поклонившись, постукивая посохами о деревянный пол, они
направились к столу и расселись на скамьях слева и справа от царя.
Вслед за вельможами в горницу вошли два опричника и с ними юноша с
темным пушком на верхней губе и на подбородке - Василий Колычев. Сын воеводы
Ивана Колычева.
Василий Колычев недавно подал царю челобитную - принять его в опричники,
обещаясь служить верой и правдой. Царь хотел назначить его своим
телохранителем.
Последним в горнице появился князь Михаил Черкасский, держа в руках
высушенную собачью голову с оскаленной пастью. К ней была привязана небольшая
березовая метла. Собачья голова с метлой, привязанная к седлу опричника,
отличала его от прочих людей. Она означала, что опричник должен грызть
государственных врагов и выметать их метлой. Слегка пошатываясь от выпитого
вина, черноволосый и звероподобный князь Михаил приблизился к столу и положил
собачью голову рядом с Евангелием.
По знаку царя опричники, сопровождавшие Василия Колычева, вышли из
горницы. Заседание тайного совета началось.
- Подойди ближе! - пронзительным голосом сказал царь.
Василий Колычев послушно сделал несколько шагов к столу и упал перед
царем на колени.
- Как твое имя?
- Васька Колычев, сын воеводы Ивана Колычева, твой холоп, великий
государь.
- Сколько тебе годов?
- Семнадцать.
- Ты хочешь быть опричником?
- Да, великий государь.
Царь помолчал, посмотрел на Федора Басманова.
- Кто превыше всего для тебя, Васька Колычев: отец, либо мать, либо
братья и сестры? - спросил Басманов.
- Великий государь превыше всего, - твердо сказал Колычев. - Помимо
него, не знаю ни отца, ни матери... Царь выше солнца, ибо солнце заходит, а
царь светлым истинным светом всегда обличает тайные неправды.
- А если тебе думные земские бояре будут говорить на государя плохое и
клясться святым крестом, что они говорят правду?
- Великий государь - слуга божий на земле. Как он порешил, так и правда,
и никто царские дела судить не властен. И если я, твой холоп, услышу изменные
речи и наговоры, обязуюсь немедля донести тебе, великому государю.
- Добро, - сказал царь. Он был доволен ответом. - Кто ручательствует за
него? - обернулся он к Алексею Басманову.
- Григорий Борисович Грязной с сыном Никитой.
- Добро, - повторил царь и возвел глаза кверху, будто ища написанное на
потолке. - Опричник не должен водить хлеб-соль со всеми земскими. Все они
враги мои и губители земли Русской. Будешь верно нести мне службу, будешь
всегда прав в суде перед ними. Я не поверю ни одному слову изменников на моих
верных слуг. Если земский осмелится жаловаться на тебя, ты имеешь право взять
с него пеню за бесчестье... А от меня получишь землю и деньги, и жить будешь
безбедно.
- Спасибо, великий государь, клянусь тебе служить верой и правдой и
жизнь свою положить за тебя.
- Добро. Подойди, Васька, к столу.
Колычев приблизился и встал напротив великого государя.
- Поклянись, что будешь мне верен, - сказал царь, не спуская с Колычева
своих маленьких черных глаз.
"Прости меня, господи, за неправду! Прости ради великого дела, ради
спасения земли Русской", - сказал про себя Василий Колычев.
А потом он поклялся:
- Я клянусь быть верным государю и великому князю, молодым царевичам и
царице. Клянусь не молчать, если услышу что-либо дурное, что замышляет кто-
нибудь против царя и великого князя. Я клянусь не есть и не пить вместе с
земскими и не иметь с ними никаких дел. На этом целую крест.
- Теперь поклянись еще раз и поцелуй вот это, - царь показал на
высушенную собачью голову и березовую метлу, связанные вместе пеньковой
веревкой.
Василий поклялся и поцеловал собачью голову.
Афанасий Вяземский брезгливо поморщился, посмотрел на князя Одоевского,
незаметно подмигнул ему.
- Добро, - опять сказал царь и хлопнул в ладоши.
В дверях появился вершитель тайных дел Малюта Скуратов с воеводой Иваном
Колычевым.
Царь Иван сидел, привалившись к золоченой спинке кресла, и ждал. То, что
сейчас должно произойти, было придумано Малютой Скуратовым и служило
испытанием для нового телохранителя.
В горнице пахло смолой. Дворец совсем недавно построен из отборного
елового леса, вырубленного в знаменитом Клинском лесу.
Маленькие черные глазки царя ощупали воеводу Ивана Колычева.
- Похвалялся ты, холоп, что извести меня колдовством тебе посильно?
- Помилуй, государь, - упал на колени воевода, - не виновен, не говорил
я того.
- Врешь! Позвать Алексашку Гвоздарева.
Малюта Скуратов, шаркая подошвами сапог, пошел к двери. Приоткрыв ее, он
молча поманил пальцем.
В горницу вошел боярин Гвоздарев, вернее, его ввели под руки стражники с
топорами в руках.
Василий Колычев увидел, что кафтан на Гвоздареве изорван и в крови, лицо
опухшее.
Князь Афанасий Вяземский взглянул на боярина, вздохнул и отвернулся.
- Скажи, как похвалялся Ивашка Колычев у себя на дому? - спросил царь. -
Темно, видать, в моем подвале, наверно, об угол рожу расквасил, - добавил он,
усмехнувшись.
- Похвалялся, государь, колдовством тебя извести...
- Не верь ему, государь, говорит он облыжно... Напившись вина, Алексашка
жену мою изобидел. Дак я велел слугам с крыльца его скинуть. Святым крестом
поклянусь.
- А ты, Алексашка, - обернулся царь к Гвоздареву, - как ты теперь против
клятвы будешь говорить?
- И я клянусь святым крестом, - запинаясь сказал боярин, взглянув на
каменное лицо Малюты.
- Так что же вы, богохульники, оба креста святого не боитесь! За свои
животы готовы бога продать? А-а? Приблизься ко мне, Ивашка, нет, сюда
подойди. - Царь повернулся вместе с креслом и показал рукой у своих ног.
Воевода Колычев на коленях подполз к царскому месту.
- Целуй мне сапог, - приказал царь.
Воевода схватил в обе руки царский сафьяновый узконосый сапог и стал
покрывать его поцелуями.
- Помилуй, государь, невиновен я, помилуй!
Царь Иван ударил воеводу сапогом в лицо. Вылетели зубы, пошла кровь.
- Еще целуй, пуще целуй.
Обливая слезами и кровью царский сапог, воевода целовал его.
- А вот земские говорят, - царь посмотрел на опричников, - что терпежу
им от царя не стало. Врете, русский человек все стерпит! Посажу земцам
татарина, и его будут любить, как меня любят, и сапоги ему будут целовать...
Гриша, - обернулся он к Малюте Скуратову, - как ты скажешь: повинен Ивашка
Колычев в измене?
- Повинен, великий государь.
- А ежели повинен, - глаза царя засверкали, голос сделался еще
пронзительнее, он обернул голову и посмотрел на Василия Колычева, - велю
тебе, нашему верному слуге Васютке, казнить изменника... Дайте ему топор, -
приказал царь стражникам. - Ты поклялся быть мне верным?
Василий Колычев побледнел. Он молча взял из рук стражника боевой топор с
широким лезвием и длинной ручкой.
- Что же, исполняй приказ! - Царь часто задышал, не спуская с него глаз.
Воевода Иван Колычев поднялся с колен и повернул залитое кровью лицо к
сыну.
- Великий государь, - с отчаянием в голосе произнес Василий, - невиновен
мой отец! Он правду говорит. Гвоздарев мать спьяна поносил. Отец и велел его
с крыльца скинуть. И он, Гвоздарев, напраслину на моего отца показал. Со зла
солживил!
В горнице воцарилась мертвая тишина. Лицо воеводы Ивана Колычева
просветлело. Он с любовью глядел на сына.
- Не хочешь царскую волю исполнить? - грозно спросил царь. - Клятву
рушишь!
Василий отбросил топор и рухнул на колени.
- Вели казнить меня, государь, но против правды я не пойду, казнить
своего отца безвинно не стану...
Царь Иван поднялся с кресла.
- Добро. Гриша, возьми Колычевых, сына и отца, да разберись с ними.
Расскажешь вечером, кто прав, а кто виноват. Постой-ка... - Царь задумался. -
Ведь князь Мстиславский сказывал, будто я должон остерегаться рынду из рода
Колычевых... Что за притча! Ты ведь Колычев?
- Колычев, великий государь.
- Загадал мне загадку князь. - В изощренном мозгу царя возникла новая
мысль. - Эй, Гриша! Где старик Неждан?
- У меня под рукой, великий государь.
- Позвать сюда.
Сановные опричники с любопытством смотрели на царя Ивана, на младшего
Колычева, стараясь понять, что должно произойти.
Время шло. Царь Иван нетерпеливо поглядывал на дверь. Наконец она
распахнулась, вошел Малюта Скуратов и с ним маленький старичок с белой
бородой и длинными усами.
Увидев царя, старичок бросился ему в ноги.
- Встань, Неждан, - сказал царь.
Дворецкий боярина Федора поднялся. От страха он едва стоял. Воевода Иван
Колычев, увидев Неждана, застыл, словно деревянный, не сводя глаз с его
бледного лица.
- Поведай нам, - продолжал царь спокойно, - видел ли ты этих людей в
охотничьем доме? - Он показал пальцем сначала на отца Колычева, потом на
сына.
Неждан сразу узнал Василия Колычева.
- Сей юноша поклялся убить тебя, милостивый царь, - дрожащим голосом
произнес он. - И ты, господине, был там, - шагнул он к Колычеву-отцу, - и
научал юношу быть цареубийцей.
"Мы с сыном должны умереть и своей смертью спасти остальных, -
промелькнуло в голове у Ивана Колычева. - Трудно быть честным у Малюты в
застенке".
Не успел старик Неждан произнести последнее слово, как Колычев-отец
выхватил из-за голенища острый и длинный нож, кинулся к сыну и всадил ему в
сердце. Тем же ножом он перехватил себе горло.
- Взять их живыми, - крикнул царь, - лекаря сюда!
Но было поздно. Все произошло так быстро, что никто не мог помешать.
- Они мертвы, великий государь, - осмотрев тела, доложил прибежавший на
зов лекарь Линдзей.
- Разрубить на куски изменников и выбросить собакам, - тяжело дыша,
сказал царь. - Что ты еще слыхал, Неждан?
- Боярин Федоров, воевода Полоцкий, говорил про твою милость, будто ты
не царского прирождения, а будто ты...
- Знаю, - прервал царь Иван.
Когда из горницы вышли все, кроме главных советников, боярин Алексей
Басманов обратился к царю:
- Великий государь, не идет на убыль измена, а разрастается. Слых по
Москве пошел, будто князя Владимира Старицкого на твое место бояре норовят
посадить. Розыск бы новый сделать, и всех изменников на кол. Неспроста
Колычев-старший сына своего убил - боялся, что по младости он остальных
предаст. Чует мое сердце, опять сговорились земские княжата жизни тебя
лишить, великий государь. По всему видно, сговорились.
Царь Иван долго молчал, стараясь понять, что произошло.
- Значит, Васька Колычев хотел в опричнину вступить и рындой стать, дабы
лишить меня жизни, - отвечая больше своим мыслям, произнес он. - Вот где надо
копать. А князь Владимир! - Он махнул рукой. - Он мне во всем сознался. Тех
людишек, что разговоры с ним вели, он всех назвал... Да и слаб князюшка
головой для такого дела, не хочет он царского места, - раздумчиво закончил
царь. - Верю я брату.
Царские советники переглянулись.
- Ты прав, великий государь, слаб головой князь Володимир Андреевич, не
хочет он царского места, - вступил в разговор воевода Петр Зайцев. - Однако
дело не в нем. Князь Володимир не хочет, зато московские бояре за него хотят.
Они спят и видят, как бы от тебя избавиться, а для того им перво-наперво
новый царь нужен, вот и...
- Дальше сказывай, - нетерпеливо сказал царь.
- Выходит, двум медведям в одной берлоге не жить. Пока князь Владимир
Андреевич здравствует, не будет покоя для тебя, великий государь....

"Корсары Ивана Грозного", Константин Бадигин

И дворянскую оппозицию также подавлял Колычев -- дбяк Тайного приказа:

" При Иване Грозном имелся Тайный приказ, возглавляемый могущественным
боярином Василием Ивановичем Колычевым (по прозвищу Умной). По указу царя он
объединил свое ведомство с Посольским приказом. После разгрома опричнины они
сосредоточили свои усилия не на борьбе с внутренней крамолой, а на том, чтобы
предотвратить попытки обострения внутренних противоречий, предпринимаемые
иностранными тайными службами.Колычеву не удалось многого осуществить, ему
мешали, ибо было видно, что всякий, ощутив силу, тянется к чужому."

Но удалось его последователям: "При Петре функции воевод перешли к генералам-губернаторам приграничных
губерний, а функции отмененного Разрядногоприказа - к Коллегии иностранных дел.
Образованая в 1718 году, она уже через год имела более десяти постоянных миссий
в Западной Европе и странах Востока: в Польше, Голландии, Швеции, Дании, Австрии,
Турции, Пруссии, Англии, Макленбурге,Шаумбурге, Венеции, Курляндии и Бухаре.
Используя весь аппарат этих миссий, а также образованный чуть позже
институт консулов, Коллегия успешно выполняла задачи разведывательного и
контрразведывательного характера. Русская разведка в лице графа Толстого сорвала
планы западных государств изменить неприемлемую для них тенденцию роста влияния
России,прибегая при этом к "услугам" царевича Алексея. Последний,как известно,
был разыскан и вытащен из-под опеки кесаря Римского (австрийского императора),
после чего предстал перед судом петровского Сената. Если Коллегия иностранных
дел,помимо организации своих основных дипломатических задач, занималась
разведкой, то функции центра контрразведки при Петре 1 стала выполнять Тайная
розыскных дел канцелярия, созданная в связи с делом царевича Алексея (в 1762
году она была преобразована в Тайную экспедицию при Сенате)".
Дроздов Юрий » Записки начальника нелегальной разведки.

И еще один пример из истории Колычевых, который можно назвать предательством по отношению к своему царю:

В 1553 году царь Иоанн опасно заболел. По совету жены Анастасии Романовны царь написал завещание, в котором наследником назначил своего недавно родившегося сына Дмитрия. Решение царя было встречено боярами в штыки. Громкий спор бояр, их шумные речи и даже брань, были услышаны царём Иоанном из его опочивальни, горько сетовал он на это, но ещё более огорчился царь, когда услыхал, что и священник Сильвестр, имевший большое влияние на молодого царя и отец Алексея Адашева – Фёдор не присягают Дмитрию. Иоанн выздоровел и, как пишет приснопамятный митрополит Иоанн Снычев, в книге "Самодержавие духа", не помнил зла и всех простил, но тень сомнения осталась в душе Иоанна:с этого момента он отстранил от себя Сильвестра и Алексея Адашева.

Со скоропостижной смертью любимой жены подозрительность царя Иоанна к боярской измене резко возросла. В 1562 году на сторону литовцев перешел знатный боярин Хлызнев-Колычев. В 1564 году русские войска в Литве потерпели поражение, при этом был раскрыт заговор, готовящий сдачу города Старобуба. За три недели до казни Репнина Москву покинуло литовское посольство. Царь Иоанн подозревал, что перед отъездом литовское посольство получило секретную информацию о московских военных планах, которая и помогла литовцам одержать успех над русскими войсками. Военные планы знали только члены боярской думы, в том числе князь Репнин и Кашин. В конце января 1564 года по приказу Иоанна были казнены князь Репнин и князь Кашин. 3 апреля 1564 года князь Андрей Курбский вместе с двенадцатью детьми боярскими: Вешняковым, Кайсаровым, Неклюдовым, Таракановым и другими, бежали в Польшу. Весть о предательстве князя Андрея Курбского буквально поразило Иоанна.
В результате всего этого рано утром 3 декабря 1564 года Москва была встревожена странным зрелищем. После окончания обедни, царь Иоанн вышел из Успенского собора вместе со своей второй супругой Марией Темрюковной, княжной Черкасской и сел в сани. Огромный обоз с царским имуществом и казной последовали за ним в Александровскую слободу (теперь г. Александров, Владимирская область).

В грамоте посланной народу царь Иоанн объяснил свой отъезд изменой бояр. Вся Москва пришла в ужас и смятение. Решено было отправить к Иоанну посольство с тем, чтобы царь вернулся на царство. По возвращении Иоанна Грозного в Москву в феврале 1565 года репрессии были обрушены на наиболее видных сторонников идеи федерации больших и малых княжеств: князей Куракиных, Головиных и Шевыревых. Во главе создано царём опричнины встали родственники покойной царицы Анастасии – В. Юрьев, А. Басманов; а также брат второй жены Иоанна Грозного кабардинской княжны Марии Темрюковны князь М. Черкасский. Среди опричников, кроме того, царь выделял князя А. Вяземского, боярина Василия Грязного и дворянина Г. Скуратова-Бельского, по прозвищу Малюта.

Царь не считал репрессии основой своей политики. В исторической литературе тема опричнины составила одну из трудноразрешимых загадок. Историки давно обратили внимание на то, что репрессии во многих случаях имели политические цели. Прежде всего царь искоренял тех, кто по его мнению поддерживал сепаратистские устремления, способствовал консервации удельной раздробленности. И здесь на первом месте находился род князей Старицких и их многочисленных сторонников. Царь не забыл, как во время его болезни (1553) часть знати поддержала Владимира Старицкого в качестве наследника престола. Но Владимир Старицкий и его родственники были приговорены к смерти в первую очередь не как его потенциальные политические противники, а как преступники виновные в смерти жены Иоанна Грозного Анастасии Романовны.

Форсированная централизация страны, проводимая царем Иоанном Грозным, могла быть ответом на форсированную децентрализацию Руси, проводимую боярами в период с 1538 по 1548 гг.

Всего за время правления Иоанна Грозного, (фактически за сорок лет) было арестовано, сослано и казнено около 3-4 тысяч человек. Для сравнения в это же время в Париже в одну Варфоломеевскую ночь было уничтожено более 3 тысяч гугенотов. Но Варфоломеевская ночь имела продолжение, и в течении двух недель во Франции погибло около 30 тысяч протестантов! От французского короля Карла IX не "отставали" испанский король Филипп II и английский Генрих VIII.

http://www.rusk.ru/st.php?idar=111388

"Первый царь" Александр Бадьянов