Подробности о Дмитрии Ивановиче Павлуцком.

Павлуцкий Дмитрий Иванович
офицер Сибирского драгунского полка, жена Анна Филипповна жила в Якутске. На его племяннице был женат С.П. Крашенинников
В именном указе царицы Екатерины I от 23 марта 1727 года об отправлении экспедиции Афанасия Шестакова на Северо-Восток одним пунктом возлагалось на сибирского губернатора, по его усмотрению послать "для изыскания новых земель и призыву иноземцев" из обер-офицеров "искусного человека" и с ним А.Ф. Шестакова. Свой выбор губернатор остановил на человеке "крепкой воли" капитане Сибирского драгунского полка Д.И. Павлуцком.
Есть предположение, что Дмитрий Иванович Павлуцкий - уроженец Сибири, так как в архивах тех времен встречается упоминание о некоем Иване Павлуцком, служившим в разное время в новых иртышских крепостях. Придав капитану в подчинение 400 казаков, его направили возглавить поход "обще" с Афанасием Шестаковым.
Неясность, заложенная в указе, где главою экспедиции назывался А.Ф. Шестаков, а в указании губернатору предпочтение отдано "искусному чело веку", то есть Павлуцкому, в дальнейшем сыграло плохую службу. Как только объединенные отряды экспедиции вышли из Тобольска, своевольные командиры, каждый трактуя указ по-своему, вступили в конфликт.
Рапорты и донесения Шестакова и Павлуцкого с описанием взаимных обвинений посылались в Тобольск и Сенат, что немало озаботило вице-губернатора Сибири И.Болтина, который вынужден подготовить в Сенат экстракт из доношений обоих командиров, из которого явствовали все их "непорядочные поступки", которые "чинят" экспедиции "остановку немалую".
К примеру, казачий голова распорядился строить на Лене судно типа эверса "на деревянных гвоздях для обрасца" с целью проведывания Ленским устьем все Северное море. Однако прибыл капитан Павлуцкий и разогнал работных людей по лесу и избил судового мастера С.Плотникова батогами, приговаривая: "Знай меня и команду мою и без повеления моего судов не делай и мастерства своего не объявляй". У руководителя постройки судна И.Козыревского отобрал все железо, топоры и другие инструменты, "грозил всячески и угрожал дубиною". Лишь вмешательством Шестакова постройка эверса продолжилась.
В Чечуйском остроге сторонник казачьего головы Шестакова матрос Петров подрался со сторонником капитана Павлуцкого, штурманом Генсом. А.Шестаков взял Генса под арест. Однако Д.Павлуцкий с ссыльными солдатами "отбил" штурмана и увел его к себе. Дошло до того, что от сибирского губернатора им вместе и каждому порознь пришел строгий указ, где "под опасением жесткого истязания" и конфискации их имущества "бесповоротно" приказывалось не "исполнять свою злобу" друг на друга, нанося задержку экспедиции, урон интересу Е.И.В." (Ее Императорского Величества), не чинить "людям утрату, поступать во всем "обще".
Путешествие экспедиции от Тобольска до Якутска по сибирской тайге и рекам заняло семь месяцев трудной и напряженной жизни. Летом 1729 года экспедиция разделилась на две крупные партии. Отряд Павлуцкого отправился к своему опорному пункту - в Анадырский острог. Преодолев множество рек и речек, горных хребтов и тундр дикого и сурового анадырского тракта, Павлуцкий с отрядом лишь в апреле 30 года добрался до Нижнеколымского острога. Тут его застала весть о смерти Афанасия Шестакова.
Надо отметить решимость и оперативность с какой Павлуцкий принял на себя командование всей экспедицией. В конце апреля капитан уже выслал гонцов в Якутск, Охотск и Тауйск с указанием сосредоточить все силы в Анадырске.
По прибытию в Анадырск, в сентябре 1730 года Павлуцкий провел ревизию и смотр гарнизона, затеял укрепление башен острога. Тут же он узнал от служивого Афанасия Мельникова новые сведения. Оказывается, еще в 1725 году якутской канцелярией Мельникову было "велено идти в новую землицу против устья Анадыря-реки за губою, для прииску и призыву немирных, неясашных иноземцев". Он собрал "охочих людей немалое число" из Анзейского и колымских зимовий, но в тот год командир Анадырского острога Федор Татаринов "во оную землицу ходить запретил", нанес ущерб казне и "помешательство". Весной 1726 года отряд в 30 человеквсе-жевышелв "вояж" до большойземли. Но на выходе в море суденышко растрепало и с "нуждою пеши" вернулись обратно в Анадырский острог. Осенью 1729 года Мельников вновь отправился "на проведывание морских островов". Зазимовал на побережье Чукотки у "сидячих чукчей" и некоторых из них "призвал к ясачному платежу".
Весной при Мельникове "с морского острова" пришли к чукчам два человека, которые имеют у себя в зубах моржевое зубье и те зубные люди сказывали: "...до жилища де их... от чукоцкого носу день ходу, а от того де острову вперед до другова, которая называется Большая земля, день же ходу". Они же поведали ему "на той земле имеетца: соболи, лисицы, бобры решные, росомахи, рыси, дикий олень також де и пеших иноземцев довольное число". Эти эскимосы подарили ему 14 "рудожелтых" камешков (ожерелье), которое он и предъявил Павлуцкому. Можно представить радость капитана данному известию, к которому он шел уже три года. Не мешкая, Павлуцкий отписал сибирскому губернатору Плещеву о столь важном известии и в письме подтвердил свои намерения оставшимся флотом проведать новую землицу, а по суше намерен учинить поход "для призыву и примерения... немирных неясашных чюкочь".
Своими распоряжениями он продолжал сосредотачивать силы экспедиции на этих двух вопросах. К походу изготовил 215 служилых, 160 моряков и 60 юкагиров. Участие инородцев в отрядах казаков было закономерным явлением того времени, междуусобных войн племен и народов Северо-Востока. Постоянные жалобы ясашных коряков о нападении чукчей, которые отгоняли у них оленей, брали в плен жен и детей, торопили капитана с походом. Первая экспедиция Павлуцкого, формально призванная для защиты коряков от "немирных чукоч", внесла свой вклад и в изучение столь малодоступного, отдаленного Чукотского полуострова. Чертежи и схемы, состав ленные подпрапорщиком Анадырской партии Тимофеем Переваловым, а также "словесные сообщения" и записи в журнал служилых Нижегородова, Кургуцкого, Попова и сотника Русанова стали первоисточниками для описания края. Эти материалы содержат много ценной информации об чукотских "пустых" местах: "...в бытность же в том чукоцком походе никого лесу на всей той земле не видали и вся та чукоцкая земля болотная, кочковатая и мокрая. На оной земле, что редкими местами, мелкия прутики, вышиною от земли не больше четверти. А за неимением лесов варили себе еду нуждою, недобрав того прутьев, где сколько найти будет можно, а где оного сыскать не могли, то набрав растущий на кочках мох, тем варили.
Труднодоступности и "пустота" мест, видимо, были одной из причин тому, что Чукотский полуостров оказался включенным в состав России последним.
После Чукотского похода 1731 года Дмитрий Павлуцкий в марте 1732 года возглавил экспедицию на Гижигу к Паренскому корякскому острогу.
В том же году был наконец реализован и давний замысел экспедиции - плавание к Большой земле (проведывание "незнамых землищ"). Геодезист Михаиле Гвоздев с подштурманом Иваном Федоровым и кормщиком Кондратием Мошковым вышли из устья Камчатки на боте "Святой Гавриил". Они впервые точно определили местонахождение части западного берега Большой земли - Америки. (Подробнее об этом плавании см.: "Русская Америка", № 2-3, 1993 г.)
В 1732 году экспедиция Шестакова-Павлуцкого сворачивается, так как Сенат готовит уже вторую экспедицию под общей командой Беринга, которая по своему размаху вскоре затмила достигнутое под руководством Д.Павлуцкого и тем самым надолго обусловила его забвение.
В 1733 году ему присвоили звание майора и направили в Камчатку расследовать восстание камчадалов Федора Харчина. Закончив следствие и казни осужденных лишь в 1737 году. Павлуцкий выехал в Якутск. С 1740 по 1742 год майор Павлуцкий - якутский воевода. К этому времени вновь активизировались междуусобные войны северных племен. Так, в 1737 году чукчи под Анадырском убили 20 ясашных коряк.
Вскоре на реке Олюторка убили 25 человек и 66 человек взяли в плен. За одну только зиму отбили у коряков одиннадцать табунов, угнав свыше 20 тысяч оленей.
Летом 1742 года из Сената поступил указ: "Якуцкому воеводе Павлуцкому сдать свою должность капитану Останову, а самому отправиться в Анадырск для усмирения чукоч". При этом в инструкции приказано "всячески изведаться", учинить карту и журнал своих путешествий.
Без радости принял Павлуцкий это назначение. Уж не та ли скандальная история, когда отдавая свою племянницу в жены Степану Крашенинникову, на пиру воевода Павлуцкий дерзко отозвался о Святейшем Синоде, повлияла на это его "повышение" за прошлые заслуги? Святые отцы того времени крепко влияли на власть. Тем не менее уже шли в Якутск для похода 400 казаков из Селенгинска и Иркутска. Пока шла подготовка к походу, чукчи вновь сделали набег на ясашных коряк и отбили 400 оленей, убив 12 человек.
В этих походах описание вел Линденау, а картографирование продолжил Г. Перевалов.
Линденау подробнейше описывал "хождения" по краю аборигенов, указывая тропы, переправы, где "спускаются через хребты", местонахождение населений и места кочевий. Указывал пути миграции диких оленей, их броды, "оленой плавы" и границы расселения народов, Линденау добросовестно описывал реки, пейзажи, расстояние между пунктами - ориентирами в путешествии: "...до юкагирской сопки полдня езды на оленях, сопка де оная стоит на тундреном месте и оленного корма имеетца довольно и лес есть на тундре тальнику кустами". Географические и этнографические изыскания Я.Линденау и картографирование самоучки геодезиста Г.Перевалова составили основу для дальнейших научных познаний Чукотского полуострова и несомненно придали значимость военным походам Дмитрия Павлуцкого..
В марте 1745 года Лоренц-Ланг, чукотский вице-губернатор, донес Сенату, что Анадырский майор прислал "при рапорте чертеж" не только своего похода к Колымскому морю, но и местоположение островов против чукотской землицы. Ланг отправил чертеж в Сенат. Чертеж этот пропал бесследно, как до этого другие многие сведения об экспедиции.
Пожалуй, в истории России не найдется такой экспедиции, результаты которой (посланные отчеты, карты и т.п.) исчезали бы в таком количестве, как в экспедиции Шестакова-Павлуцкого. Видимо, бироновщина давала о себе знать.
Шли годы, продолжались малорезультативные в военном отношении походы против трудноуловимых кочевников. Суровый и явно не сентиментальный майор Павлуцкий рапортовал в Иркутск, что служилые анадырской команды "пришли в пропитании в великую нужду и голод, отчего уже и видеть жалосно".
В 1747 году к Анадырскому острогу подошло ополчение чукчей. Павлуцкий выехал с авангардным отрядом в 80 человек. В стычке у реки Орловой чукчи, разогнав инородцев из отряда Павлуцкого, окружили майора и служилых и убили. Уважая храбрость Павлуцкого, сопку у места битвы окрестили Майорской. Через пять дней после боя тело майора привезли в острог, обернули бумагой и залили воском, положили в лиственничную гробницу. Хранили тело с марта по ноябрь в холодильнике-погребе под амбаром. В ноябре увезли в Якутск. Лишь в марте 1748 года привезли тело майора Д.И.Павлуцкого и схоронили под церковью Якутского Спасского монастыря.
Преданным служением России Дмитрий Иванович Павлуцкий заслуживает не только уважение, но и чести наравне с выдающимися исследователями Северо-Востока.
Николай Бушнев
В географических открытиях русских землепроходцев на Северо-Востоке Азии и в Северной Америке участвовали и представители северных народностей. В XVIII веке среди них особенно выделился чукча Николай Иванович Дауркин. Он не только помогал русским правительственным экспедициям, но и сам совершил путешествия, ставшие важным этапом в географическом изучении Крайнего Северо-Востока Азии, Северной Америки и северной части Тихого океана.
Во время одного из походов Дмитрия Ивановича Павлуцкого по Чукотской земле в 1774 году в плен была захвачена семья: отец, мать и десятилетний сын. Отец, коряк по имени Омшат, сумел бежать. Мать, родственница главного чукотского тойона Тентиона, была "по распросам на огне зжена и убита". Их десятилетнего сына Тангитана майор Павлуцкий оставил у себя в услужении и отправил в Анадырский острог.
Находясь постоянно среди русских, Тангитан хорошо усвоил русский язык, после чего Павлуцкий направил его в Якутск к жене своей Анне Филипповне. Там мальчика крестили. Крестным отцом стал якутский подьячий, будущий тесть Тимофея Шмалева Иван Андреевич Борисов, по прозвищу Дауркин. Поэтому и чукча Тангитан стал Николаем Ивановичем Дауркиным.
майор, путешественник (умер в 1747 г.). В 1726 г. казацкий голова Афанасий Шестаков явился в СПб. с проектом о покорении чукчей, занятии островов по Ледовитому океану и покорении обитателей Курильских о-вов. Правительство снарядило целую экспедицию под начальством Шестакова и капитана П. Но вскоре начальники поссорились, и экспедиция разделилась на две. Шестаков пошел на Охотск, где вскоре был убит, a П. в Колымский ocтpoг. В сент. 1730 г. он прибыл на р. Аладыр, зимовал здесь и в 1731 г. отправился против чукчей, которых встретил только на сев.-вост. берегу, пройдя по пустынному сев. берегу Ледовитого океана. Разбив в нескольких стычках чукчей, он покорить их не мог, и весь его трудный поход доказал только возможность пройти сушей от Шалагского носа до Чукотского. В 1732 г. предпринял поход против коряков, убивших незадолго перед тем пятидесятника Лебедева. В 1733 г. его послали на помощь к Мерлину в Камчатку, и в 1744 г. П. предпринял второй большой поход против чукчей, который был неудачнее первого и доказал полную невозможность покорить чукчей. Умер в Якутске воеводой. Ср. Н. Щукин, "Поход капитана П. в чукотскую землю" ("Журнал для воспитанников военно-учебных заведений", 1854, т. 107). В. Р-в. {Брокгауз}
майор Тобольского Драгунского полка. Род. в Тобольске; ум. 21-го марта 1747 г., прослужив все время в Сибири, куда предок его шляхтич Ян, выходец из Польши, был послан на службу в 1622 г. Указом 23 марта 1727 г. для "призыва в подданство Российского владения непокорных Коряков и Чукчей" и для "сыску новых землиц" отправлены были Якутский казачий голова Афанасий Шестаков вместе с Д. Павлуцким (тогда в чине капитана, и с придачей им в помощь геодезиста, штурмана, подштурмана, рудознатца и команды. Но Павлуцкий, поссорившись с безграмотным Шестаковым, двинулся из Якутска к Нижне-Колымску, а Шестаков пошел на судне из Охотска на север, пока около Тауска не потерпел крушение и не был убит стрелой в горло (14-го марта 1730) Чукчами у Пенжины. Тогда главой Экспедиции (так назыв. Чукотской) остался Павлуцкий, который и выступил в марте 1731 г. в поход из Анадырска по направлению к Чукотскому носу; трижды разбил Чукчей и, взяв много пленных, вернулся в октябре в Анадырск; затем в феврале 1732 г. усмирял на Гижиге непокорных Коряков, а в ноябре, недовольный распоряжениями командира Охотского порта Скорнякова-Писарева, возвратился в Якутск. От всей этой Экспедиции научных результатов не получилось, хотя Сарычев и упоминает о неизданных журналах Павлуцкого. Между тем, в 1731 г. вспыхнул бунт Камчадалов, начавшийся в Нижнекамчатске, ими сожженном. Главной причиной бунта было грубое обращение с ними казаков и непомерные поборы и грабежи приказчиков. Следствие по этому делу поручено было произвести по указу 21 мая 1733 г. Павлуцкому (уже майору) и Мерлину, которые и прожили в Камчатке до августа 1739 г., восстановляя порядок и отстраивая Нижнекамчатск. Е этому же времени относятся первые опыты хлебопашества (как говорят, неудачные по негодности семян), сделанные в Камчатке переселенцами с берегов Лены, а также скотоводства, причем есть сведения, что Павлуцкий подарил Камчадалам первую пару рогатого скота. После того он снова вернулся в Якутск и был назначен тамошним воеводой, но по Сенатскому указу 1-го июня 1742 г. вновь был послан в Анадырск для усмирения Чукчей, возобновивших свои набеги на окрестных Коряков. Два похода он сделал удачно, но во время третьего был убит Чукчами близ Анадырска; погибла тогда и большая часть его отряда. Крашенинников, "Описание земли Камчатки", 1819, IV, стр. 368 и след.; Словцов "Истор. обозр. Сибири" 1886, стр. 248-253; Щеглов, "Хронологич. перечень важнейших данных из истории Сибири"; Сгибнев, "Матер. для истор. Камчатки" в "Морск. Сборн." 1869, февраль; Щукин "Поход Павлуцкого" в "Современнике" 1852, т. 34. С. К. {Половцов}
Николай Бушнев, журнал "Русская Америка", 1995 г., вып.5

Поход Павлуцкого на Чукотку.
Зуев А. С.

Печатный аналог: Зуев А. С. Поход Д. И. Павлуцкого на Чукотку в 1731 г. // Актуальные проблемы социально-политической истории Сибири (XVII-XX вв.): Бахрушинские чтения 1998 г.; Межвуз. сб. науч. тр. / Под ред. В. И. Шишкина; Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск, 2001 C. 3–38

В 1727 г. российским правительством была организована военная экспедиция, имевшая своей целью установление и укрепление русской власти на дальневосточном побережье и островах Тихого океана и приведение на этой территории в российское подданство "изменников иноземцев" и новых народов, которые "живут не под чьею властию". В состав экспедиции зачислялись 400 казаков и солдат, набранных в Тобольске, Енисейске, Иркутске, Якутске, а также несколько морских чинов для осуществления морских плаваний (реально численность партии к 1728 г. достигла 591 чел.). Начальником партии назначался капитан Тобольского драгунского полка Дмитрий Иванович Павлуцкий, а его помощником якутский казачий голова Афанасий Иванович Шестаков[1].

Согласно правительственным указам экспедиция должна была начать свою деятельность с "примирения" коряков, обитавших по охотскому и берингоморскому побережью, построить и возобновить в этих районах русские остроги (на р. Пенжине и Алюторе), после чего заняться подчинением других "иноземцов вновь в подданство". Такими ближайшими еще не покоренными "иноземцами" были чукчи, чьи стойбища начинались к северу от "коряцкой землицы" за р. Анадырь. Одновременно морская часть экспедиции должна была провести разведку островов к востоку от берегов Сибири и, по возможности, привести их население в российское подданство[2].

Деятельность экспедиции, получившей позднее в официальных документах наименование "Анадырская партия", на северо-востоке Сибири в конце 1720 - начале 1730-х гг. в общих чертах описана в исторической литературе, особенно в исследованиях, посвященных истории географических открытий. Однако она всегда рассматривалась лишь как частный сюжет. А советские историки к тому же начиная с 1960-х гг. старательно приуменьшали значение военной стороны деятельности экспедиции, умалчивая о тех методах и средствах, которыми она подчиняла "иноземцев".

Внимательное же ознакомление с сохранившимися источниками показывает, что история экспедиции далеко не частный сюжет и заслуживает самого пристального внимания, ибо демонстрирует, как именно осуществлялось подчинение новых территорий и народов, что, в свою очередь, позволяет лучше понять внешнеполитическую стратегию России на дальневосточных рубежах в целом, а также в отношении аборигенного населения.

Деятельность экспедиции, имея самые различные направления - от географических исследований до боевых действий, охватила значительную территорию и была насыщена важными событиями (морскими плаваниями, военными походами против чукчей и коряков, подавлением восстания ительменов). Однако в данной статье внимание будет сосредоточено на одном, наиболее, пожалуй, интересном, сюжете - военном походе Д. И. Павлуцкого на Чукотку в 1731 г.

Этот поход согласно замыслам правительства не входил в число первоочередных мероприятий экспедиции и стал в значительной степени результатом стечения обстоятельств. Началось все с того, что, по причине нечеткого определения в указах и инструкциях полномочий Павлуцкого и Шестакова, а также амбиций того и другого, между ними возникли резкие разногласия, что в конечном счете привело к тому, что, прибыв 29 июня 1728 г. в Якутск, капитан Павлуцкий и казачий голова Шестаков окончательно прервали отношения и стали действовать независимо друг от друга[3]. Это обстоятельство значительно изменило первоначальные планы. К тому же правительственные указы не определяли четко конкретные действия экспедиции, оставляя их на усмотрение Павлуцкого и Шестакова ("чтоб они поступали, смотря по тамошним случаям и местам"). В результате, вместо того чтобы сконцентрировать все силы на направлении главного удара - "коряцкой землице", экспедиция разделилась. Шестаков с частью сухопутной команды и морскими чинами отправился в Охотск, чтобы оттуда начать наступление на коряков и организовать плавания для поиска островов в Охотском море, а Павлуцкий с другой, большей частью отряда направился в Анадырский острог.

Почему капитан избрал именно такой маршрут движения, остается только гадать. Вероятно, получив в Якутске более точные сведения о географии северо-восточной Сибири, он посчитал возможным повести наступление на коряков с севера, из Анадырского острога, тогда как Шестаков действовал бы с юго-западного направления, из Охотска. Однако последующие события заставили Павлуцкого изменить планы.

Из Якутска Павлуцкий 27 августа 1729 г. выслал в Анадырск команду подпрапорщика Василия Макарова, чуть позже, в Нижнеколымск, - команду сотника Василия Шипицына, а 4 декабря выступил и сам с основной частью своего отряда[4]. До Зашиверского острога, куда прибыли 5 февраля 1730 г., двигались на конях. Далее на оленях и собачьих упряжках к 23 марта добрались они до Среднеколымского, а к 17 апреля до Нижнеколымского острога. По дороге, в Зашиверском, Алазейском, Индигирском и Нижнеколымском острогах, Павлуцкий набирал в свой отряд местных казачьих детей. В Нижнеколымском "за распутием и за неимением рыбных кормов" пришлось задержаться до 5 июля.

25 апреля 1730 г. Павлуцкий получил от В. Макарова, уже прибывшего в Анадырск, трагическое известие о гибели Афанасия Шестакова[5], отряд которого был полностью разгромлен "в корякской земле" на р. Эгаче (между реками Паренем и Пенжиной, ныне р. Шестакова) чукчами, совершавшими военный набег на коряков[6]. На эту весть Павлуцкий отреагировал немедленно: 26 апреля он отдает распоряжение руководству морским отрядом экспедиции штурману - Я. Генсу, подштурману И. Федорову, "судовых дел подмастерью" И. Спешневу и геодезисту М. Гвоздеву, взяв часть служилых людей отряда Шестакова, отправиться морем из Охотска на Камчатку, а оттуда в Анадырский острог. На Камчатке они должны были получить дополнительные распоряжения, которые Павлуцкий обещал прислать уже из Анадырска. В тот же день капитан направил ордер в Якутск служилому человеку Петру Шестакову, приказав ему принять от Якутской воеводской канцелярии причитавшуюся экспедиции денежную казну, забрать на Аноторской переправе экспедиционный провиант и прибыть в Охотск. Из Охотска П. Шестаков, взяв под свою команду оставшихся там экспедиционных служителей (матросов, солдат и казаков) и забрав все экспедиционные припасы, должен был отправиться в Анадырск (ордер дошел до Якутска 23 июня 1730 г., когда военно-политическая ситуация в регионе изменилась, и П. Шестаков в Анадырск так и не прибыл). Одновременно Павлуцкий посылает распоряжения в Удский острог и Жиганское зимовье с требованием прислать служилых людей в Анадырск[7]. Рассматривая эти распоряжения, вряд ли будет ошибкой полагать, что Павлуцкий, оставшись единственным начальником партии, решил сконцентрировать основные сухопутные и морские силы в Анадырском остроге. Вероятно, он решил сменить направление главного удара, рассчитывая нанести его сразу по чукчам. Чем мотивировалось такое решение, источники умалчивают. Вероятно, дело было в том, что разгром Шестакова показал, какую опасность могут представлять чукчи. Кроме того, несмотря на все несовершенство географических карт того времени, Павлуцкий наверняка имел представление о местоположении Анадырского острога и, соответственно, знал, что в географическом отношении он наиболее удобен в качестве базы для развертывания действий и против чукчей, и против коряков. Вдобавок среди частных задач экспедиции, определенных правительством, значился и поиск некой "Большой земли", которая согласно тогдашним географическим представлениям, а также сведениям, полученным от Первой Камчатской экспедиции, размещалась где-то к востоку от Чукотского полуострова[8].

Пятого июля отряд Павлуцкого отправился из Нижнеколымска на судах (шитиках) вверх по р. Большой Анюй и к 1 августа дошел до р. Ангарки, где построил зимовье. Здесь, под охраной 20 служилых во главе с Иваном Бутусиным, был оставлен тяжелый груз. Остальной отряд (95 чел.) налегке, имея при себе только оружие, амуницию и боеприпасы, пешком "в ташках" поспешил далее. Перевалив на лыжах Яблонный хребет, 22 августа 1730 г. вышли на р. Яблонную, где из лиственничного леса изготовили плоты и дощатые лодки, на которых сплавились до р. Анадырь и далее вниз до Анадырского острога. В пути из-за недостатка "харчевых припасов", как вспоминали позднее казаки, "претерпевали крайную нужду".

3 сентября 1730 г. Павлуцкий с основной частью отряда достиг Анадырска. Отсюда он сразу отправил на Ангарку юкагиров с оленьими упряжками для доставки экспедиционного имущества. 11 октября Бутусин со всем грузом и людьми явился в Анадырск[9].

Согласно доношению Павлуцкого от 26 ноября 1730 г. вместе с ним в Анадырск прибыло: "взятых из Якуцка и собранных по разным острогам и зимовьям… дворянин Семен Зиновьев, служилых 150, казачьих детей и промышленных людей 55, кузнец 1, итого 207 человек". Капитан особо отметил, что "пушек и мортир и материалов и инструментов никаких не имеетца". В самом Анадырске находилось 18 казаков[10]. 8 сентября Павлуцкий вручил местному управителю комиссару Петру Колесову промеморию, поставив его в известность, что берет в свои руки командование Анадырским гарнизоном[11].

Деятельность Павлуцкого в Анадырске в течение сентября - ноября в общих чертах известна благодаря трем его рапортам, отправленным 26 ноября 1730 г. в Тобольскую губернскую канцелярию (полученные 28 июля 1731 г.)[12]. Из них видно, что капитан достаточно энергично взялся за дела. Уже 3 сентября 1730 г. он получил донесение от урядника Ивана Остафьева[13], участника похода А. Шестакова, прибывшего в Анадырск с оставшейся после разгрома казачьего головы ясачной казной, оружием, боеприпасами, "пожитками" и телом Шестакова еще в апреле того же года14. Полученную информацию о походе и гибели Шестакова Павлуцкий изложил в одном из рапортов в Тобольск, поставив перед губернскими властями заодно и вопрос о снабжении служилых людей в зимовьях и острогах жалованьем, которое они не получали "за много лет", в результате чего "за неимением провианта претерпевают великую нужду, а питаютца мясным и рыбным кормом и то с великою скудостию".

Первой заботой командира Анадырской партии стал учет ясачной казны. 12 сентября он "пошел для осмотру зборной с новоплатежных коряк е. и. в. казны". Подпрапорщик В. Макаров, пятидесятники Конон Чириков и Осип Старостин доложили ему, что во время приема у прибывшего из корякской земли Остафьева ясачной казны "в трех чемоданах" обнаружилась недостача 36 красных лисиц. Остафьева и бывшего при нем в корякском походе писаря Хмылева тотчас посадили под караул, начав следствие. Павлуцкий, проводивший его, в своем рапорте в губернскую канцелярию охарактеризовал Остафьева как человека "недоброго состояния", "который напредь сего был в бунту, будучи на Камчатке якуцкого сына боярского Василия Качанова сажал в тюрьму"[15], а во время сбора с коряков ясака делал "непорядочные поступки". В ходе допросов выяснилось, что Остафьев и Хмылев при участии анадырского комиссара Колесова вскрыли казенный амбар, забрав оттуда несколько десятков лисиц, горностаев и белок, а также пожитки Шестакова.

Столь повышенное внимание к ясачной казне и личности Остафьева в первые же дни пребывания в Анадырске объясняется, как нам кажется, не столько заботой Павлуцкого о "казенном интересе", сколько желанием дискредитировать соратников погибшего А. Шестакова, неприязнь к которому капитан перенес и на его приближенных. Досталось не только Остафьеву, но и близким родственникам А. Шестакова - Ивану и Василию Шестаковым. Не имея ни малейшего представления об их деятельности в тот момент (а они совершали плавания по Охотскому морю к Шантарским и Курильским островам[16]), Павлуцкий тем не менее сообщал в Тобольск, что они живут "на Камчатке втуне".

Тобольская губернская канцелярия, получив эту информацию, в августе 1731 г. распорядилась провести точный пересчет ясачной казны, собранной Остафьевым и Шестаковым, и отправить ее вместе с ясачными книгами в Иркутск. В случае обнаружения "похищения" казны иркутскому вице-губернатору А. И. Жолобову предписывалось начать следствие. Заодно ему было поручено расследовать злоупотребления, допущенные Шестаковым и Остафьевым при сборе с коряков ясака[17].

Таким образом, Павлуцкому удалось "бросить камень в огород" Шестакова. Но начавшееся следствие отчасти задело и самого капитана, действия которого на пути из Якутска в Анадырск также выходили за рамки дозволенного. Бывший последним командиром Анадырской партии подполковник Ф. Х. Плениснер, собиравший материал по ее истории, в своем донесении сибирскому губернатору в 1763 г. отмечал, что в свое время Якутская воеводская канцелярия вела следствие по поводу "обид, грабежа и взятья иноверцов в подводы капитаном Павлутским… и о взятье оным же Павлутским в неволю служилых людей и детей их и промышленных тритцать человек, и в зборе из-за пристрастия казаком Иваном Астафьевым с ясашных коряк ясаку с тритцати шести, и о побитых дватцати пяти человек головою Шестаковым". Правда, Плениснеру не удалось выяснить, чем закончилось следствие ("о том по делам ничего не отыскалось")[18].

9 октября Павлуцкий послал из Анадырска на Камчатку морехода Прокопья Нагибина с ордерами к И. Шестакову, Генсу и Федорову, которым велел всем вместе, взяв подмастерья Спешнева и геодезиста Гвоздева, а также матросов, солдат и служилых людей, плыть на боте "к нам, к анадырскому устью, в самой скорости без упущения удобного времяни, для проведывания морских островов", а кроме того, выслать к 1 февраля 1731 г. в Анадырск сухопутным трактом подкрепление. Павлуцкий также счел нелишним напомнить, что согласно "присланным е.и.в. указом и по силе данной ис Тобольской губернской канцелярии инструкцыи" он является главным командиром всей экспедиции[19].

Настойчивое стремление Павлуцкого добиться прибытия морского судна к устью Анадыря связано, как представляется, с двумя обстоятельствами. Во-первых, с необходимостью сконцентрировать все силы в районе Анадыря. Судя по всему, Павлуцкий расчитывал, что сухопутный и морской отряды должны были встретиться в устье Анадыря, чтобы одновременно, и с суши и с моря, начать наступление на Чукотский полуостров. Кроме того, на судне должны были доставить подкрепление, артиллерию и боеприпасы. С. П. Крашенинников, собиравший, как известно, материалы по истории Камчатки, отмечал, что морской партии "велено следовать на боте „Гаврииле“ к Анадырю, чтоб соединиться с капитаном Павлуцким, который главную команду имел над партиею, и идти бы с ним вместе против немирных чукоч"[20]. Во-вторых, прибыв в Анадырск, Павлуцкий получил новые важные сведения о Чукотке и близлежащих островах. Их доставил служилый человек Афанасий Мельников, 19 ноября 1730 г. подавший Павлуцкому подробное донесение в 11 "пунктах", в котором рассказал о своем походе 1729–1730 гг. на Чукотку. Если верить ему (а другими данными исследователи не располагают), события развивались следующим образом.

16 сентября 1729 г. Мельников, выполняя указ Якутской воеводской канцелярии от 1725 г., отправился из Анадырска на Чукотку для "призыву" чукчей в ясачный платеж и "проведывания морских островов". В декабре он прибыл к сидячим чукчам и жил у них до середины марта 1730 г., собрав за это время ясак с 4 человек (четыре красные лисицы). 15 марта он поехал от сидячих к носовым чукчам. Прибыв на Чукотский нос в апреле, он сумел здесь взять ясак еще с двух чукчей (две красные лисицы). В это время "пришли к ним, носовым чюкчам, при нем, Мельникове, с морского острова два человека, которые имеют у себя в зубах моржовое зубье, и те зубные люди сказывали ему, Мельникову, на словах: до жилища де их, на котором острову они жительство имеют, от Чюкоцкого Большого носу день ходу, а от того де острову вперед до другова острова, которая называется Большая земля, день же ходу". Эти островные люди поведали, что на Большой земле "имеетца всякой зверь: соболи, лисицы, бобры решные, рассомахи, рыси и дикой олень, також де есть всякой лес, а оленных де и пеших иноземцов довольное число". Однако на просьбу Мельникова доставить его на острова "зубатые люди" ответили отказом. Зато с собой в Анадырский острог Мельников привел двух пеших чукчей - "лутчих мужиков" с женами и детьми[21].

Разумеется, эта информация не могла не вызвать интерес у Павлуцкого. Особенно он заинтересовался островами. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить два его ордера Я. Генсу. 26 апреля 1730 г. Павлуцкий приказывает ему "с Камчатки морем быть к нам в Анадырской острог". Ни о каких островах даже не упоминается. А в ордере от 9 октября Павлуцкий уже добавляет, что морское судно должно прибыть не просто "к анадырскому устью", но и "для проведывания морских островов". Более того, свой рапорт в Тобольск с изложением "пунктов" Мельникова Павлуцкий завершил сообщением: "Чего ради со служилыми людьми и казачьими детьми и промышленными людьми ныне я из Анадырского острога отправление возымел для призыву и примирения немирных неясачных чукоч и ради проведывания морских островов" (курсив мой. - А. З.)[22].

Однако от намерения идти в поход поздней осенью без всякой предварительной подготовки Павлуцкий отказался. Л. А. Гольденберг и И. С. Вдовин считали, что зимой 1730/31 г. он занимался реконструкцией обветшавшего Анадырского острога[23]. Однако мы позволим себе усомниться в данном факте. Во-первых, указ Тобольской губернской канцелярии о постройке нового Анадырского острога появился только 10 августа 1731 г., а до Павлуцкого дошел через год. Во-вторых, сам Павлуцкий в "промемории" в Якутскую воеводскую канцелярию от 10 февраля 1732 г., описывая свою деятельность в Анадырске за прошедший год, ни словом не упомянул о каком-либо строительстве или даже ремонте крепостных сооружений[24]. Наконец, в третьих, очень трудно представить себе, чтобы в суровую чукотскую зиму (когда температура опускалась до -30 (С) в условиях вечной мерзлоты можно было заниматься копкой земли и каким-либо строительством.

С осени 1730 до весны 1731 г. Павлуцкий занимался сбором информации и готовился к предстоящему походу (о чем позволяет судить упомянутая "промемория" от 10 февраля 1732 г.). Несомненно, что он получил информацию о чукчах, о которых до этого вряд ли имел хоть какое-то представление. Помимо рассказов Мельникова и анадырских старожилов Павлуцкий мог ознакомиться с документацией Анадырской ясачной избы, а также с жалобами коряков на чукотские набеги.

А походы чукчей на коряков с целью грабежа имущества и отгона оленей к этому времени стали приобретать уже систематический характер и угрожающие масштабы. В 1725 г. чукчи сделали "страшное опустошение в земле коряков". В 1728 г. прибывшие в Анадырск коряки сообщили, что "на них напали чукчи, многих из них покололи, разграбили 11 юрт, отогнали 11 табунов оленных и увезли сани со скарбом и кормом". 30 ноября 1730 г. ясачные коряки, явившись в острог, пожаловались уже Павлуцкому, что на "их жилища приезжают немирные неясачные чюкчи и их, ясачных коряк, побивают, а жен и детей их в полон себе берут, также и оленные табуны отгоняют и тем их, коряк, оные немирные чюкчи раззорили вконец". Коряки просили защиты, указывая, что они платят ясак, и даже предлагали свои услуги в случае похода русских на чукчей. По данным анадырских служилых людей, чукчи убили в 1730 г. до сотни оленных коряков[25]. В том же году они разгромили и отряд Шестакова.

Перед анадырскими властями, в ведении которых находился сбор ясака с юкагиров и коряков, а также их "умиротворение", во весь рост вставала "чукотская проблема". Чукчи своими набегами не только нарушали спокойствие, снижали платежеспособность ясачных людей, но и подрывали авторитет русской власти и веру в эту власть со стороны "верноподданных иноземцев". Вставал вопрос: кому принадлежит реальная власть и сила в регионе - русским или чукчам? Бессилие русских в отношении чукчей могло привести (и в конечном счете привело) к "шатости" и "измене" коряков и отчасти юкагиров.

Попытки анадырских служилых людей объясачить чукчей и привести их в подданство не имели никакого успеха. Тот же Афанасий Мельников из своего путешествия по Чукотке привез всего 6 лисиц, которых объявил ясаком, хотя на самом деле это был скорее всего не ясак, а подарки чукчей Мельникову, либо он приобрел их в обмен на какой-то товар. В 1729–1730 гг., судя по некоторым данным, из Анадырска предпринимались и попытки воздействовать на обитателей Чукотки военным способом. Описи архива Якутской воеводской канцелярии содержат упоминания о том, что 1 апреля 1730 г. в эту канцелярию поступило донесение от "закащика" Анадырского острога Ивана Батанкуева "о происходивших в походе делах", о присылке в Анадырск служилых людей и боеприпасов, а 23 мая 1730 г. в Якутске был допрошен служилый человек Борис Суханов "с товарищи" "о походе и о бывшей баталии с чукчами"[26].

Между тем сибирским и центральным властям весной 1731 г. стало известно о разгроме Шестакова. Это вызвало у них некоторое замешательство в отношении дальнейшей судьбы "партии" Павлуцкого. Иркутский вице-губернатор А. И. Жолобов в частности в растерянности вопрошал Сибирский приказ: "…и каким образом с ним, Павлуцким, поступать?", посылать ли его для "призыва немирных народов" или отозвать в Якутск?[27] И. С. Вдовин считал, что правительство в тот момент по существу даже отказалось от выполнения тех широких планов, которые возлагались на сухопутные отряды[28], однако, мы полагаем, это не так.

Когда 28 июля 1731 г. в Тобольске были получены рапорты Павлуцкого от 26 ноября 1730 г., губернская канцелярия приняла решение продолжить экспедицию. Указом от 10 августа 1731 г. она подтвердила полномочия Павлуцкого как главного командира: ему было предписано принять все имущество, вооружение и команду, ранее находившиеся в распоряжении Шестакова, и "о призыве в подданство и примирении немирных иноверцов и о прииске новых землиц чинить по данной инструкции во всем непременно, смотря по тамошним случаям". В ответ на запрос Павлуцкого, что делать с теми иноземцами, которые не пойдут добровольно в подданство, Сибирская канцелярия в духе прежних правительственных наставлений ("как изображено в данной ему инструкции и в прежде посланных указех") рекомендовала "немирных иноземцев" "призывать в подданство ласкою": "на чюкоч и на протчих немирных иноверцов войною до указу е. и. в. не поступать, дабы людям не учинилось какой грозы…. а ежели поступать с ними войною, то за малолюдством в тамошнем крае служилых людей не учинилось бы какой траты людям, також их иноверцов не разогнать в другие дальние места". Кроме того, Павлуцкому запрещалось забирать в свою команду вооружение и амуницию "из тамошних острожков", "дабы те острошки пусты не остались и не причинилось бы на те острожки какого незапного нападения", а также предписывалось "х китайской стороне и границам оружейною рукою отнюдь не приближатся и подвластным их людям никакого озлобления не чинить". В этом же указе содержалось требование "паче же всего Анадырску вместо старого и ветхого острогу строить новый"[29]. Указание Павлуцкому, находящемуся в Анадырске, не приближаться к китайским границам, не является показателем отсутствия у правительства представлений о географии Дальнего Востока, но говорит о том, что районом деятельности экспедиции по-прежнему считалось все дальневосточное побережье от Чукотки до р. Амур.

1 сентября 1731 г. сибирский губернатор А. Плещеев подтвердил указание Павлуцкому "о призыве в подданство немирных иноземцов чинить по данной инструкции, а войною на них не ходить"[30]. Более того, по сведениям И. С. Вдовина, указом от 3 сентября 1731 г. Павлуцкому предписывалось "из Анадырского острогу на немирных иноземцев отправления никакого в поход не иметь"[31].

Как видим, в целом никаких принципиальных изменений в планах правительства не произошло. Павлуцкий, взяв на себя полное командование, должен был действовать в соответствии с прежними инструкциями, охватывая ту же самую территорию. Разве что применение военной силы фактически запрещалось, поскольку существовало опасение (и это явно сквозит в указе) потерпеть новое поражение.

Указ Сибирской губернской канцелярии от 10 августа 1731 г. был получен в Анадырске спустя год - 18 августа 1732 г.[32] К этому времени ситуация в регионе изменилась уже кардинально. Павлуцкий, будучи человеком деятельным и самостоятельным, не дожидаясь распоряжений сверху, стал действовать на свой страх и риск, сообразуясь с местными обстоятельствами. Поддавшись на настойчивые просьбы коряков защитить их от чукчей, он предпринял поход на Чукотку. Причем маршрут этого похода показывает, что капитан скорректировал свои первоначальные планы. Отказавшись от "проведывания морских островов", он решил всей своей силой обрушиться на чукчей. По мнению А. С. Сгибнева, Павлуцкий намеревался из Анадырска дойти до Ледовитого океана, далее вдоль побережья на восток до "Чукотского носа", откуда, повернув на юг, опять же по побережью, дойти до устья р. Анадырь[33].

Чукотский поход 1731 г. достаточно известен в литературе. Однако после Г. Ф. Миллера[34], В. Н. Берха[35], Н. Щукина[36] и А. С. Сгибнева[37] никто из историков не брался детально проследить события этого похода, ограничиваясь лишь самыми общими и зачастую краткими сведениями в рамках изучения этнической ситуации в регионе[38], истории географических открытий[39], истории России[40], Сибири и Дальнего Востока[41]. При этом ряд исследователей рассматривали поход почти исключительно как географическую экспедицию, умаляя, соответственно, значение военной стороны дела (Л. А. Гольденберг, И. С. Вдовин, В. В. Леонтьев).

Круг источников, которыми можно оперировать при описании этого похода, весьма незначителен и представлен следующим комплексом документов, отложившихся в фонде ("портфелях") Г. Ф. Миллера:

1. "Промемория от посланной партии из Анадырского острогу в Якуцкую воевоцкую канцелярию" Д. И. Павлуцкого от 10 февраля 1732 г. Это единственный обнаруженный мной аутентичный документ. Он содержит очень краткую информацию о походе (численность отряда, даты сражений, потери с обеих сторон, количество трофеев)[42].
2. "Ведомость, сочиненная от Анадырской партии в котором году из города Якуцка до Анадырского острогу отправление возымела и из Анадырска куды путь шествовала и в том пути какое было с немирными иноземцы действие". Ведомость приложена к промемории Д. Павлуцкого, посланной им 20 ноября 1738 г. из Большерецка с Камчатки в Якутск к Г. Ф. Миллеру по запросу последнего (запрос датирован 30 июня 1737 г.). Ведомость содержит краткую информацию о деятельности Анадырской партии с 1729 по 1733 г. и представляет собой хронологический перечень основных событий. Содержащиеся в ней известия о походе 1731 г. очень лаконичны, обобщены и почти дословно повторяют предыдущую промеморию от 10 февраля 1732 г. (видимо, Павлуцкий имел при себе соответствующие копии)[43].
3. Сведения Г. Ф. Миллера в его "Известиях о северном морском ходе из устья Лены реки ради обретения восточных стран". Данное "Известие" было приложено к рапорту В. Берингу от 27 апреля 1737 г.[44]
4. Известия Г. Ф. Миллера в его "Описании морских путешествий по Ледовитому и по Восточному морю, с Российской стороны учиненных"[45]. Миллер, судя по всему, использовал в своих работах указанные выше промеморию и ведомость Павлуцкого. Кроме того, будучи в Якутске, он мог воспользоваться и другой документацией Якутской воеводской канцелярии, а также расспрашивал непосредственных участников похода. Он сам отметил, что о походе "собрал я не токмо письменныя, но и словесныя известия от людей, в том походе бывших"[46], и "в Якуцке по словесному сказыванию некоторых казаков, которые в той партии были, о путевом тракте и о случившихся в пути реках записал"[47].
5. Известия переводчика Второй Камчатской экспедиции Якова Ивановича Линденау в его работе "Описание о Чюкоцкой землице, где оная имеетца" 1742 г.[48]
6. Карта Северо-Восточной Сибири 1742 г. Я. И. Линденау, на которой пунктирной линией обозначен маршрут похода 1731 г.[49] Линденау, как уверял Л. А. Гольденберг, пользовался документами Охотской канцелярии, прежде всего материалами, связанными с деятельностью экспедиции Шестакова-Павлуцкого[50].
7. Показания 1763 г., взятые командиром Анадырской партии Ф. Х. Плениснером у сотников Осипа Нижегородова, Ивана Попова, пятидесятника Алексея Русанова, казаков Василья Кургуцкого, Степана Перфильева, Ивана Русанова, Алексея Шипунова, Прокопия Чертовских. Показания содержат воспоминания казаков о походе 1731 г.[51]
8. Показания 1772 г., взятые командиром Гижигинской крепости Я. М. Пересыпкиным у отставных казаков Василия Куркуцкого (Кургуцкого), Прокопья Чертовских, Ивана Русанова. В этих показаниях "респонденты" по сравнению с показаниями 1763 г. внесли существенные дополнения, которые позволяют детализировать ряд событий похода 1731 г.[52]
9. Пересказ показаний 1772 г., содержащийся в работе Т. И. Шмалева 1775 г., - "Примечание, учиненное капитаном Тимофеем Шмалевым, с которого времяни чукоцкой народ россианам стал быть известен и как с чукоцкой так и российской стороны что примечания достойнаго следовало до произшествия в Гижигинской крепости нынешняго 775 году учиненного с чукчами капитаном Пересыпкиным"[53].

Все эти сведения дополняет ряд других документов, сохранившихся как в "портфелях" Миллера, так и в других фондах РГАДА и ранее не использовавшихся или слабо использовавшихся историками[54].

Необходимо заметить, что в некоторых указанных источниках содержится неверная датировка похода Павлуцкого, на что ранее исследователи не обращали внимания. Миллер первоначально, в своих "Известиях о северном морском ходе" 1737 г., датировал поход 1730-м годом. Позднее, получив более достоверные сведения, в "Описании морских путешествий" он уточнил хронологию.

Указание на 1730 г. содержится также в "воспоминаниях" анадырских казаков 1772 г. В этом году к командиру Гижигинской крепости капитану Пересыпкину обратился Т. И. Шмалев[55], который собирал сведения по истории русско-чукотских отношений. Шмалев прислал "вопросные пункты", на которые просил дать ответы, используя вывезенные из Анадырска в Гижигинск архивные материалы, а также свидетельства непосредственных участников событий. Уже первые три пункта "вопросника" Шмалева касались начала деятельности в Анадырске Павлуцкого и его походов на Чукотку. На эти пункты Пересыпкину пришлось составлять ответы на основе опроса свидетелей, т. к. "прежние дела Павлуцкого" не сохранились. Пересыпкин сообщил, что 1 октября 1772 г. взял "сказку" с находившихся в Гижигинске участников первого похода Павлуцкого отставных казаков Василия Кургуцкого, Прокопия Чертовских и Ивана Русанова. Их показания Пересыпкин включил в ответы, которые переслал Шмалеву. В этих ответах поход и датирован 1730-м годом[56].

Произошла несомненная ошибка: то ли казаки за давностью лет перепутали годы (хотя в 1763 г. они же сами в "сказках", поданных Плениснеру, датировали его 1731-м годом), то ли писарь допустил неточность. Интересно, что в тех же самых "ответах" Пересыпкина сообщается: Павлуцкий в Анадырск прибыл только в сентябре 1730 г.[57], соответственно, никак ранее этой даты не мог совершить свой поход. Сам Пересыпкин не заметил этого противоречия. В свою очередь, Шмалев полностью доверился ответам из Гижигинска и впоследствии во всех своих работах уверенно датировал первый поход Павлуцкого 1730-м годом и, более того, на один год позднее сдвинул ряд последующих событий[58]. При этом он абсолютно игнорировал датировку похода 1731-м годом, содержащуюся в материалах Миллера и Плениснера, хотя и был с ней знаком.

Сопоставление всех вышеназванных источников не позволяет с максимальной точностью восстановить картину похода 1731 г., поскольку имеются хотя и непринципиальные, но многочисленные противоречия (которые в разных вариациах повторяются в литературе).

Во-первых,
по-разному указывается численность отряда, отправившегося на Чукотку: 230 регулярных и нерегулярных чинов, 270 коряков и юкагиров[59]; 236 пятидесятников и казаков и 280 коряков и юкагиров[60]; 215 русских служилых людей, 160 коряков и 60 юкагиров[61]. Последние цифры указал в своей "промемории" Павлуцкий, и поэтому они представляются наиболее достоверными. Впоследствии ими оперировали Миллер и Сгибнев, а затем большинство исследователей. Общая численность отряда (435 чел.) по сибирским меркам являлась значительной. Никогда до этого русские на северо-востоке Сибири для одного похода против "иноземцев" не собирали столь внушительные силы. Причем в составе служилых людей, как явствует из "промемории" Павлуцкого, было какое-то количество казачьих детей и промышленных людей.

Во-вторых,
фигурируют разные даты выступления отряда Павлуцкого в поход. Миллер сначала указал середину февраля, затем 12 марта 1731 г. В казачьих "воспоминаниях" 1763 г. указывается 2 марта, а в "воспоминаниях" 1772 г. - начало февраля. Сам Павлуцкий называл 12 марта 1731 г.[62]. Скорее всего, он выступил в поход после того, как с Камчатки, из Большерецкого острога, в ответ на его требования от 9 октября 1730 г. в Анадырск прибыло небольшое подкрепление (3 гренадера и 10 казаков), которое доставило необходимые боеприпасы - пушечные ядра, пули, порох, фитили[63].

Равным образом по-разному датируются события похода. Мы располагаем по меньшей мере четырьмя версиями. Первая принадлежит Павлуцкому и имеет точные датировки важных событий ("баталий" с чукчами). Ее использовал и Миллер в своем "Описании…", но с дополнением ряда существенных моментов (о которых Павлуцкий не сообщил). Вторая и третья версии изложены в казачьих воспоминаниях 1763 и 1772 гг. В них хронология похода весьма размыта, что вполне объяснимо: через тридцать, а тем более сорок лет казаки уже с трудом вспоминали даты. И "сказка" 1772 г. как раз больше всех других свидетельств грешит отсутствием точных хронологических "привязок". Четвертая версия содержится в "Описании…" Я. Линденау и вообще не имеет ссылок на конкретные даты. Зато в ней встречается точная периодизация похода с разбивкой по неделям.

Естественно, что в датировке основных событий похода мы должны придерживаться версии Павлуцкого, но ее необходимо дополнить сведениями Миллера, Линденау и казачьих "воспоминаний". Последние представляют особую ценность, так как содержат более развернутую иноформацию о самих событиях, ибо казаки обратили внимание на подробности и детали, которые Павлуцкий, Миллер и Линденау не сочли нужным зафиксировать.

В-третьих,
из-за почти полного отсутствия в источниках точных указаний на географические объекты невозможно четко определить маршрут движения отряда Павлуцкого. Сам капитан, кроме упоминаний о "Ковымском" и "Анадырском" морях, не дал более никаких географических привязок. В других документах упоминаются только реки Убойная (ныне Убиенка), Белая (Белая) и Черная (Танюрер), впадающие в р. Анадырь с севера, и гора Сердце-Камень (судя по описаниям и картам XVIII в., это гора Прискальная на восточном берегу залива Креста[64]). Все остальное - это "неведомые" и "незнаемые" реки и заливы.

Не вносит никакой ясности и карта Линденау, хотя на ней и обозначен маршрут движения отряда Павлуцкого и даже места его сражений с чукчами. Дело в том, что эту карту из-за ее несовершенства (неверное и весьма приблизительное изображение Чукотки, отсутствие градусной сетки) абсолютно невозможно сопоставить с современной картой и, соответственно, точно определить маршрут движения. Предпринятая Магидовичами попытка сделать точные географические привязки, хотя и заслуживает внимания, но все же вряд ли может быть признана безусловной, поскольку является лишь авторским предположением, не подкрепленным фактическими данными[65].

Итак, 12 марта 1731 г. Павлуцкий с отрядом, состоявшим из русских казаков, казачьих детей, промышленных л

Начало деятельности Анадырской партии и русско-корякские отношения в 1730-х годах
Зуев А. С. // Сибирь в XVII–XX веках: Проблемы политической и социальной истории: Бахрушинские чтения 1999–2000 гг.; Межвуз. сб. науч. тр. / Под ред. В. И. Шишкина. Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск, 2002. C. 53–82.
Публикуется с согласия редакции сборника

В конце 1720-х гг. на северо-востоке Сибири — в районе Охотского побережья, Камчатки и Чукотки — начала разворачивать свою деятельность военная экспедиция, позднее получившая название Анадырской партии. Возглавляли ее капитан Тобольского драгунского полка Дмитрий Иванович Павлуцкий и казачий голова якутского гарнизона Афанасий Федотович Шестаков. Для нужд экспедиции выделялось 400 служилых людей, несколько моряков и кораблестроителей, а также вооружение, в том числе артиллерия, боеприпасы, строительные и морские инструменты.

Главной задачей экспедиции, обозначенной в 1727 г. указами Сената и Верховного тайного совета, являлось подчинение русской власти народов, обитавших на крайнем северо-востоке Сибири: «Изменников иноземцов и вновь сысканных и впредь которые сысканы будут, а живут ни под чьею властию, тех к российскому владению в подданство призывать». При этом в первую очередь рекомендовалось «прежде изменников иноземцев примирить и на Пенжине реке, или в другом месте вместо прежняго разоренаго острогу вновь острог зделать, а потом итти на реку Алютору, где прежде был острог же, и тот острог построить и изменников алюторских и островных иноземцов примирить, а ис того острогу в разные места для покорения иноземцов вновь в подданство». Таким образом, первый удар должен был наноситься по корякам, проживавшим на р. Пенжине и Олюторе[1]. Этот выбор не был случаен[2].

Коряки занимали территорию к югу от р. Анадырь и мыса Наварин до р. Уки и Тигиля на Камчатке, до верховьев р. Омолон и до р. Олы и Тауй, впадающих в Тауйскую губу. К началу XVIII в. общая численность коряков составляла, по подсчетам разных исследователей, от 7 до 13 тыс. чел., и они делились на несколько территориальных групп, часть которых были оленными, часть — пешими («сидячими»). Оленные коряки кочевали по своей территории, «сидячие» жили оседло в острожках, стоявших на реках: или непосредственно в их устьях, или недалеко от побережья. К числу наиболее крупных поселений принадлежали Паренский, Акланский, Косухинский, Олюторский, Каменский острожки. Кроме того, в условиях начавшейся войны с русскими коряки, как «сидячие», так и оленные, стали возводить специальные укрепления, как правило, в труднодоступных местах[3].

Со времен первого знакомства русских с коряками, еще в середине XVII в., отношения с ними складывались неблагоприятно для русской власти. Особенно они обострились после того, как В. Атласов открыл Камчатку, и через «корякскую землицу» из Анадырского острога на полуостров и обратно стали проходить русские отряды, пытавшиеся заодно объясачить и пограбить коряков. Поскольку движение на Камчатку осуществлялось двумя путями — через р. Пенжину и Олютору, то, соответственно, наиболее активное сопротивление русским оказали коряки, обитавшие вблизи этих рек — пенжинцы (косухинские, каменские, паренские, итканские) и алюторы. Периодически в конфликты с казаками входили и другие территориальные группы коряков: гижигинские, ямские, туманские, иретские, анадырские, апукинские, паланские. В результате первые пятнадцать лет XVIII в. ознаменовались многочисленными русско-корякскими вооруженными столкновениями, причем успех сопутствовал то одной, то другой стороне. Попытки русских закрепиться в это время на р. Пенжине и Олюторе успеха не имели. Построенный в 1709 г. Пенжинский острог был к концу 1710-х гг. заброшен, а построенный в 1714 г. Архангельский Олюторский острог уже в следующем году был осажден коряками и покинут русским гарнизоном[4].

С середины 1710-х гг., после того как началось морское сообщение с Камчаткой из Охотска, сухопутная дорога на полуостров через землю пенжинцев и алюторов почти перестала использоваться, что привело к прекращению столкновений. Но и после этого большая часть коряков отказывалась признать русскую власть. Весьма скромными были и результаты их объясачивания. В 1730 г., по данным окладных ясачных книг Анадырского острога, служилые люди которого отвечали за сбор ясака с большинства коряков, в числе ясачноплательщиков значилось всего 558 оленных и пеших коряков[5], тогда как численность одних только взрослых мужчин-коряков, «подведомственных» Анадырску, к этому времени была не менее 2 тыс. чел.[6] По другим сведениям за 1730 г., среди исправных ясачноплательщиков Анадырского острога указаны только оленные коряки, тогда как алюторы (Култушного и Олюторского острожков в устье р. Олюторы) и паренцы (с р. Парень) платили ясак «повольно», а о сборе ясака с остальных пеших коряков даже не упомянуто[7]. И. С. Гурвич отмечал, что к 1730 г. ясак платили далеко не все пенжинские и олюторские коряки[8]. Среди самой западной группы коряков, обитавшей близ Тауйской губы и находившейся в ведении Охотского острога, в 1730 г. в числе «староплатежных» ясачных упоминались сигланские, ямские и иретские коряки[9]. Зато самая восточная группа — кереки, жившие к северо-востоку от Олюторского полуострова, полностью находилась вне сферы русского влияния. В первой четверти XVIII в. не отмечено не только попыток взимания с них ясака, но и вообще ни одного контакта русских с ними.

В связи с этим вполне понятно, почему инициатор экспедиции А. Ф. Шестаков, много лет прослуживший на северо-востоке Сибири и знавший ситуацию в регионе, в качестве первоочередной задачи обозначил подчинение коряков и строительство на их земле русских острогов, вследствие чего под русским контролем оказалась бы территория ранее «немирных» коряков и, соответственно, сухопутная дорога между Анадырским острогом и Камчаткой. Только после этого, обеспечив тыл, предполагалось начать подчинение других «немирных иноземцев» — в том регионе к ним относились чукчи, — а также движение на новые земли. Правительство согласилось с этим, признав, что необходимо «утвердить те места, которыми уже российское владение было, и кои народы на Камчатке и в других тамошних поморских местах [то есть на Охотском и Берингоморском побережьях. – А. З.] еще были не покорены».

Согласно первоначальным планам, Шестаков предполагал нанести удар по корякам с нескольких направлений. Экспедиция, прибыв в Якутск, должна была разделиться на две части: одна двинуться к Охотску, другая — в Среднеколымский острог. В Среднеколымске опять должно было произойти разделение на два отряда. Один следовал в Анадырский острог, а оттуда, взяв с собой анадырских казаков и местных ясачных юкагиров и коряков, — к Пенжинскому морю[10] против «немирных» акланских, пенжинских, чендонских (гижигинских) и паренских коряков. Другой отряд выступал из Среднеколымска сразу к Пенжинскому морю через Колымское нагорье. Охотская группа также должна была следовать к Пенжинскому морю, но из Охотска и тремя отрядами: первый — вдоль побережья, второй — морем «подле берега в ботах», третий — сначала на Камчатку к Большерецкому острогу, а затем вдоль камчатского побережья к р. Пенжине. «Примирив» таким образом коряков, проживавших по берегу Пенжинского моря, русские объединенными силами должны были обрушиться на алюторов Берингоморья, подчинить их и построить русский острог на р. Олюторе[11].

Однако реальный ход дел внес в эти планы существенные коррективы. Начались дрязги между двумя руководителями — Павлуцким и Шестаковым. Первый, как офицер регулярной армии, был назначен главным командиром экспедиции в Тобольске, однако между ним и казачьим головой правительственными указами не были четко распределены полномочия. В результате, Шестаков, вполне справедливо считая себя «главным двигателем» экспедиции, лично добившись ее организации в самом Петербурге, отказался подчиняться драгунскому капитану. Конфликт привел к тому, что оба, прибыв 29 июня 1728 г. в Якутск, стали действовать по собственному усмотрению[12]. Дело закончилось тем, что Шестаков с меньшей частью экспедиции 22 июня 1729 г. отправился в Охотск, а Павлуцкий с основными военными силами 4 декабря 1729 г. выступил к Анадырскому острогу[13].

В Охотск Шестаков прибыл в августе 1729 г. Здесь в его распоряжение поступили суда Первой Камчатской экспедиции — шитик «Фортуна» и двухмачтовый бот «Святой архангел Гавриил», а также построенные к его прибытию боты «Восточный Гавриил» и «Лев». Но, не располагая достаточными силами, он вынужден был изменить свои планы.

Теперь предполагалось, что один из кораблей экспедиции, «Св. Гавриил», отправится из Охотска на юг, составляя по пути опись западного побережья Охотского моря, осмотрит Шантарские острова и пройдет вдоль Курильских островов до Большерецкого острога, а оттуда в Нижнекамчатский острог и далее до «Большой Земли». «Фортуне» отводилась роль основного транспортного судна, курсирующего между Охотском и Камчаткой. На «Восточном Гаврииле» Шестаков намеревался идти сам до Пенжинской губы и, построив в районе р. Пенжины и Олюторы остроги, заняться «примирением» коряков, после чего предполагал направиться к Анадырскому острогу по сухопутному маршруту. На «Льва» возлагались вспомогательные функции[14].Однако и скорректированным планам не суждено было сбыться.

1 сентября 1729 г. из Охотска в морской поход отправились «Св. Гавриил» во главе с 24-летним племянником А. Ф. Шестакова дворянином Иваном Григорьевичем Шестаковым и «Фортуна» под командованием его 14-летнего сына Василия Афанасьевича Шестакова и служилого Андрея Шергина[15]. Вслед за ними, в сентябре того же года, на боте «Восточный Гавриил»[16] из Охотска вдоль побережья Охотского моря в корякскую землю отплыл и казачий голова. На борту бота поместились 93 чел., в том числе мореход Н. Треска, казаки, якуты, тунгусы и ительмены[17].

Шестаков собирался плыть к устью р. Пенжины. Однако, обойдя мыс Алевина (п-ов Кони), бот попал в шторм и из-за встречного ветра повернул назад. Возникшие при этом повреждения заставили Шестакова пристать к берегу, куда благополучно высадилась часть команды[18]. Большинство историков указывали, что это произошло рядом с Тауйским острогом, не отмечая более точно, где именно. Л. А. Гольденберг на основе архивных документов уточнил место высадки — неподалеку от о. Талан (у Гольденберга — Талак)[19]. На мой взгляд, можно внести еще большую ясность. Рядом с о. Талан расположен п-ов Хмитевского, в южной части которого находятся бухта Шестакова и мыс Шестакова. Вряд ли будет ошибкой считать, что такое название они получили потому, что как раз в этом месте и высадился А. Шестаков.

«Восточный Гавриил» после небольшого ремонта пошел морем в Тауйский острог. Туда же с п-ва Хмитевского вдоль берега в конце сентября 1729 г. добрался и Шестаков с командой. Ордером от 30 сентября 1729 г. он выделил из ее состава небольшую группу во главе с урядником (по другим данным, есаулом) Иваном Остафьевым, которому приказал, взяв корякских князцов Короткова, Чабугу и других, идти со служилыми людьми из Тауйского острога сухим путем в корякскую землю на р. Яму и Пенжину. И «идучи надлежащим трактом, немирных коряк уговаривать ласкою и приветом… в платеж ясаку, причем объявлять, что они, иноземцы, от русских людей и оленных тунгуссов и от протчих народов от всяких налог, обид и разорения будут весьма охранены», если будут проявлять «благосклонность, послушание и постоянство». Помимо сбора ясака, Остафьеву поручалось описывать ландшафт и «записывать в книги по статьям имянно», «какие имеютца реки и сколько велики, от реки до реки коликое число расстоянием, и в которых местах бывает какое довольствие рыбных и других кормов, и какие звери в промыслу бывают», а также «смотреть всяких вещей, в раковиных жемчюгу, руды, каменья, краски и кости мамонтовой и рыбей и, где что сыщетца, ради опробацыи при репортах в партию присылать». В помощь неграмотному Остафьеву Шестаков определил «для письма» казака Андрея Чупрова и для переговоров с коряками двух толмачей — Тимофея Гиляшева и Луку Ярыгина[20].

Группе Остафьева повезло — она направилась в путь не пешком, а на боте «Лев», который прибыл из Охотска в Тауйск под командой пятидесятника Ивана Лебедева примерно в первых числах октября. Лебедев, забрав на борт Остафьева, трех казаков и 30 коряков, отправился в Сигланскую губу. Высадив 20 октября 1729 г. в устье р. Сиглан (п-ов Кони) группу Остафьева, «Лев» пошел далее, к Гижигинской губе[21]. Согласно показаниям, данным Остафьевым в Анадырске 17 ноября 1730 г., Лебедев со своей командой (46 чел.) имел от Шестакова задание идти на р. Гижигу, где «усмотря удобное место», «построить острог»[22]. Сам же Остафьев с Сиглана вышел на р. Яму и двинулся далее вдоль побережья на северо-восток.

Через месяц, 17 ноября 1729 г. (по другим данным, 23 или 29 ноября, или даже в начале декабря), в поход к Пенжинской губе сухим путем отправился казачий голова. В его партии находилось 107 чел. (по другим данным 106 чел.), в том числе 17 служилых, писарь казак Осип Хмылев, 30 оленных ламутов, 30 охотских пеших тунгусов, 10 якутов и 19 коряков[23]. В Тауйском остроге Шестаков оставил под командой казака Т. Крупышева и гренадера С. Селиванова наряд служилых людей «на заячьи промыслы и для строения шерхбота и починки судна» («Восточного Гавриила»). В остроге также находился местный приказчик Андрей Тарабыкин со своими казаками-годовальщиками.

Оба отряда, Шестакова и Остафьева, продвигаясь на северо-восток, объясачивали немирных коряков. К сожалению, эти их действия нашли весьма скупое отражение в источниках, хотя можно все же предположить, что больших успехов добился Остафьев. Имея в своем распоряжении всего 3 казаков да 30 малонадежных коряков, он предпочитал действовать «ласкою и приветом». Вероятно, именно благодаря этому ему удалось по дороге от Ямы до Пенжины взять ясак с 42 «староплатежных» коряков да склонить в ясачный платеж дополнительно 168 «новоплатежных» коряков, проживавших на р. Яме, Тумане, Капанаге, Вилиге, Гынчегое, Таватоме, Ункане, Аякане, Гижиге (Чендоне)[24].

Шестаков, отряд которого был значительно больше, действовал жестко. Павлуцкий в своем рапорте в Сибирскую губернскую канцелярию от 26 ноября 1730 г. со слов И. Остафьева сообщил, что на р. Таватоме Шестаков нашел «староплатежного» коряку Иллику с родниками, которые в 1728 г. разграбили у служилого Василия Калаганова ясачную казну. На призыв вернуть награбленное и уплатить ясак Иллик ответил отказом, после чего Шестаков применил силу и отбил 6 лисиц, а самих коряков сжег в их юртах[25]. В. И. Иохельсон, собиравший, в частности, материал о русско-корякских отношениях, дополняет эту картину: «Он [Шестаков. – А. З.] удачно пересек малонаселенную часть берега между Тауйском и рекой Гижигой, бесчеловечно жестоко обращаясь с коряками, которые отказывались или, вернее, не могли платить ясак мехами… Он осмелился поджигать селения и сжигать живыми коряков, отказавшихся платить дань или давать заложников. Так он сжег дотла Таватум, приказав предварительно завалить все выходы из подземных жилищ. Такая зверская жестокость восстановила против него даже самых мирно настроенных коряков»[26].

1 января 1730 г. оба отряда соединились в районе р. Туманы. К этому времени состав партии Шестакова несколько изменился. Теперь она насчитывала 127 чел.: 19 русских служилых людей, 81 оленного и пешего ламута и тунгуса из Охотского и Тауйского острогов, 10 якутов, 22 коряка из района р. Темы и Туманы. Группа Остафьева, в свою очередь, имела 4 служилых и 30 коряков. Всего, таким образом, насчитывалось 23 русских служилых человека (вместе с Шестаковым) и 143 «иноземца»[27].

Пройдя с р. Туманы до р. Гижиги, объединенный отряд не нашел здесь ни острога, ни «Льва», ни команды Лебедева. Последний из-за осенней непогоды смог дойти от Сиглана только до устья р. Ямы, где вынужден был поздней осенью 1729 г. остановиться на зимовку.

На р. Гижиге Шестаков простоял около шести недель, дожидаясь прибытия подкрепления из Анадырского острога. Вероятно, он по-прежнему ориентировался на свой первоначальный план и надеялся, что Павлуцкий выйдет на соединение с ним из Анадырска. Ожидания не оправдались, более того, в стычке с гижигинскими оленными коряками отряд потерял убитыми двух казаков[28].

Не получив подкрепления, Шестаков отправился далее и 9 марта 1730 г. перебрался через р. Парень, затем, достигнув р. Вахлы, встал здесь «станом». Отсюда он послал в разведку казаков Луку Ярыгина и Григория Сараха. Вернувшись, они сообщили, что обнаружили чукчей, которые громят и грабят оленных коряков[29]. Вскоре в походный лагерь под защиту казаков прибыли и сами коряки, спасшиеся от разгрома[30]. Вероятно, именно об этом чукотском нападении сообщалось в донесениях 1730 г. в Якутскую воеводскую канцелярию из Анадырского острога. В одном из них говорилось, что «промеж Паренем и Акланском» чукчами «оленных коряк побито немалое число, а полевых и езжалых оленей взято 8 табунов, жен и детей оленных коряк помянутые чукчи немалое число в плен увели»[31]. В другом донесении анадырский комиссар Колесов сообщил, что в марте 1730 г. «приходили немирные чукчи во многолюдстве в поход военнооружейною рукою, аленного коряку Яллаха с родниками погромили, аленные табуны и юрты и всякой их домовой скарб, жен и детей в плен побрали», убив при этом 40 коряков[32]. 30 ноября 1730 г. сами ясачные коряки жаловались в Анадырске прибывшему туда Павлуцкому, что «приезжают немирные неясашные чукчи и их, ясашных коряк, побивают, а жен и детей их в полон себе берут, также и оленные их табуны отгоняют, и тем их, коряк, оные немирные чюкчи разорили вконец. И того ж 1730 году в марте означенные немирные чюкчи приехали де незапно на их родников и меж Пареном и Пенжиной на речке Ягаче побили они, чюкчи, и з сидячими коряки тритцать пять человек, а жен их и детей в полон взяли и оленные табуны отогнали. И от того де их чюкоцкого воровского нахождения они, коряки, и паки вконец разорились и отстали от ясашного платежа»[33]. По сообщению анадырских властей, всего в 1730 г. чукчами было убито около 100 оленных коряков[34].

Дальнейшие действия Шестакова поддаются объяснению с трудом. Имея в своем распоряжении всего 21 казака да полторы сотни ненадежных союзников, окруженный враждебно настроенными коряками, он двинулся на чукчей, хотя знал, что их «превеликое множество». Можно предположить, что, будучи «государевым человеком», он хотел защитить ясачных коряков и продемонстрировать силу русского оружия. Дело в том, что чукчи среди всех северо-восточных народов считались самыми воинственными, и их разгром мог бы напугать и склонить к подчинению еще не покоренных коряков. Но, переоценив свои возможности, Шестаков недооценил военные способности чукчей.

Ненадежность союзников проявилась очень быстро. Когда 13 марта Шестаков с Вахлы двинулся навстречу чукчам, часть оленных ламутов, Багачан с родниками, «учинились противны» и наотрез отказались участвовать в дальнейшем походе. Но Шестакова это не остановило. 14 марта отряд наехал на покинутые чукотские станы. Здесь Шестаков с имуществом, ясачной казной и частью боеприпасов оставил Остафьева с несколькими казаками, а сам бросился в погоню за чукчами, с которыми столкнулся на р. Егаче (Эгаче, между р. Паренем и Пенжиной), впадающей в Пенжинскую губу. Несмотря на значительное численное превосходство чукчей (по некоторым данным, до 2 тыс. чел.), Шестаков вступил с ними в бой. По сообщению Т. И. Шмалева, баталия произошла у сопки, расположенной недалеко от р. Егачи[35] (позднее р. Егача была переименована в Шестаково побоище, а затем просто в Шестаковку).

Для сражения Шестаков построил свой отряд так, что на правом фланге оказались ламуты и тунгусы, на левом — коряки, а в центре — маленькая группа русских и якутов. Сам Шестаков засел в построенном из санок укреплении позади своего отряда.

Желание Шестакова вступить в бой с превосходящими силами противника говорит о том, что весь свой тактический план он строил из расчета на силу огнестрельного оружия, залпы которого, вероятно, должны были испугать чукчей и нанести им значительный урон. Но казачий голова жестоко просчитался. После первого же выстрела русских чукчи, не дав им времени перезарядить ружья, бросились в атаку. Правый и левый фланги, где находились ясачные, были быстро смяты и обращены в бегство. Затем всю свою силу чукчи направили на малочисленную группу русских, которые в рукопашной схватке устоять уже никак не могли. Выбежавший из укрытия Шестаков был ранен стрелой в горло, после чего бросился на первую подвернувшуюся оленью упряжку, которая завезла его в центр чукотского отряда, где он и был добит. Кроме казачьего головы, в бою погибли дворянин Борис Жертин, 10 служилых, 6 якутов, 11 ламутов и один новокрещенный коряк. В качестве трофеев чукчи захватили знамя, 12 фузей, 3 винтовки, 12 ручных гранат, 12 железных куяков. Отогнав стадо корякских оленей, чукчи ушли в свои кочевья.

Оставшиеся в живых после погрома аборигены-союзники возвратились «назад на свои жилища». Из русских служилых уцелело только 9 чел., включая тех, кто остался охранять имущество и в сражении не участвовал. Из них трое казаков отправились в Тауйский острог, а остальные под командой И. Остафьева — в Анадырский. Остафьев вез в Анадырск тело Афанасия Шестакова, а также уцелевшую ясачную казну, порох, свинец, котлы, оружие. В апреле 1730 г. он с товарищами прибыл в Анадырск[36].

Тогда же, в апреле, добравшиеся до Тауйского острога казаки сообщили о гибели Шестакова. Отсюда это известие пошло в Охотск, затем в Якутск и Петербург. Павлуцкий, которого весть о разгроме Шестакова застала 25 апреля 1730 г. в Нижнеколымске, куда она поступила из Анадырска, уже на следующий день разослал по отдельным отрядам экспедиции ордера с приказанием всем им двигаться к Анадырску, куда он сам прибыл 3 сентября 1730 г.[37] Судя по всему, Павлуцкий решил сконцентрировать там все силы и нанести удар по чукчам. 30 ноября того же года побитые чукчами коряки обратились к нему с просьбой о помощи, предлагая взамен свои военные услуги: «… чтоб их, коряк, в партию принять и на немирных чюкоч взять их с собою и от нахождения чюкоцкого охранить»[38]. Идя навстречу пожеланиям коряков, и в соответствии со своим замыслом, капитан в марте – октябре 1731 г. совершил первый поход на Чукотку, который, несмотря на троекратное поражение чукчей, не привел к их покорению[39].

Разгром отряда Шестакова стал первым звеном в очередном обострении русско-аборигенных отношений в регионе. Деятельность экспедиции вместо планировавшегося замирения «иноземцев» дала совершенно противоположный эффект. Новое вторжение русских в корякскую землю, сопровождавшееся объясачиванием и жестокими мерами к непокорным, привело к тому, что коряки, обитавшие по Охотскому и Берингоморскому побережью и бывшие в своем большинстве неясачными, открыли против русских боевые действия.

Первыми на борьбу поднялись коряки, проживавшие на р. Яме, Ирете и Сиглане. Их выступление было, видимо, вызвано действиями отряда И. Лебедева, который остановился на зимовку со своим ботом «Лев» в устье р. Ямы. Здесь Лебедев наспех построил острог и по какой-то причине задержался до осени 1730 г., то есть почти на год.

То, что произошло с отрядом Лебедева, поведали прибывшие с Ямы в Тауйский острог казаки Еким Писарев и Павел Баев: «Сего де 730 году, сентября месяца, а которого числа не упомним, будучи де на Яме реке, командир Иван Лебедев, собрав староплатежных ясачных иноземцов коряк средних и ямских и ирецких для охранения в отстой мореходного судна, и будучи оные коряки у означенного судна изменили, а имянно средние коряки Упко с родом, ямские Амама да Етитка с родами, ирецкие Ивилкут да Чабуга с родами ж, сигланские Емага с родом, и помянутого Лебедева со служилыми людьми побили в дватцати во шти человеках. А оставлено де было нас в остроге для обережи его императорского величества казны одиннатцать человек. И побив оные иноземцы помянутого Лебедева с товарыщи пришли к острогу воровски ночным временем и припали неотступно и зажигали огнем и палили из фузей, которые фузеи отбили они, коряки, у него Лебедева с товарыщи. И тем приступом убили из нас служилых людей четырех человек, а достальных нас семь человек Бог помиловал, едва вышли живы и пошли для известия в Тауйской острог».

Таким образом, нападение произвели «староплатежные» ясачные коряки, то есть те, кто уже достаточно давно был знаком с русскими и их обхождением. Непосредственным поводом, как явствует из показаний, послужил якобы призыв коряков для охраны судна. Однако трудно поверить, что только это могло вызвать корякское нападение. Возможно, Писарев и Баев чего-то не договаривали, а может быть, и не знали, какими действиями сопровождал Лебедев «сбор» коряков. Учитывая, что казаки при любом удобном случае не прочь были поживиться за счет аборигенов, можно предположить, что и в данном случае не обошлось без «насильств» и «грабежей». Общая численность русского отряда в 37 чел. была вполне внушительной, и Лебедев мог позволить себе действовать силой.

Численность нападавших коряков не известна. Но сколько бы их ни было, успеха они смогли достичь благодаря внезапности нападения, а также умению пользоваться огнестрельным оружием. И хотя взять острог штурмом они не смогли, но нанесенный ими значительный урон защитникам заставил тех, спасая собственные жизни, просто бежать. Правда, надо заметить, что казаки все же захватили с собой знамя (образ Пресвятой Богородицы) и 6 фузей.

После ухода русских коряки сожгли Ямской острог и судно «Лев», захватили и разделили «товарную» и ясачную казну, боеприпасы, судовые инструменты, казачьи пожитки и даже пушку. Как позднее донесли разведчики-ламуты, «… оружья у них, пороху и свинцу, взятого много, а пушка взята ж и у него, Етитка, у юрты на тундре… ».

Бежавшие 7 казаков[40] разделились: пятеро остались на полпути между Ямой и Тауем на р. Оле «для пропитания и за скудостию», а двое (Е. Петров и П. Баев) пришли 19 ноября 1730 г. в Тауйский острог и в тот же день подали в ясачную избу приказчику А. Тарабыкину «известие» о случившимся разгроме. Тарабыкин, опасаясь, что с Ямы коряки могут двинуться к Тауйску, ближайшему к ним острогу, послал в Охотск двух казаков (Федора Жернокова и Михаила Маныкина) с просьбой о помощи, сообщив охотскому комиссару Семену Лыткину, что в Тауйске живут они в великой опасности от коряков-изменников, поскольку «служилых зело малолюдство, человек десятка не имеетца, в том числе престарелые и хворые… також… оружейного пороху не иметца», а ясачные пешие тунгусы «сошли» на р. Иню и в Охотск, «а другие на промыслы». Кроме того, Тарабыкин сообщил, что прибывшие в Тауйск из Охотска три ясачных сборщика (отправленные на р. Яму и Сиглан), узнав о корякской измене, «идти в малолюдстве» за ясаком не рискнули и остались в Тауйске. А с «вышеписанных» коряков полагалось взять в ясак 12 соболей и 19 красных лисиц.

Получив сообщение Тарабыкина 16 декабря 1730 г., Лыткин в январе следующего года отправил в Тауйск двух служилых и 20 фунтов пороха, а Тарабыкину приказал послать на разведку оленных тауйских ламутов, которые должны были узнать, «означенные изменники коряки где ныне по убиении оного Лебедева, на своих ли жилищах обретаютца или откочевали куда в другие места, и можно ли их чрез кого пригласить по прежнему к ясачному платежу». Судя по этому последнему замечанию, Лыткин стремился урегулировать конфликт путем переговоров. 19 января 1731 г. он послал донесение в Якутск, информировав о произошедших событиях, не преминув добавить: «И ныне я в Охотцком живу в великом опасении, понеже и в Охотцку служилых малолюдство и острог ветхой и розвалился».

Через месяц, 22 февраля 1731 г., Лыткин сообщил в Якутскую воеводскую канцелярию, что, по известию из Тауйска, тамошний приказчик Тарабыкин отправил на р. Яму для проведывания изменников-коряков и призыву их обратно в ясачный платеж тауйских ясачных оленных ламутов Бобочика «с товарищи», всего 8 человек. Бобочика до Ямы доехал и звал в ясачный платеж Етитку, Амаму и Утку с родниками. Однако те в ответ заявили: «… мы де в Тауской острог с ясачным платежем нейдем и впреть де к нам не ходите людно, будем де мы бить из ружья и живы де в руки казакам не дадимся… ». Посланцы сообщили также, что означенные изменники живут на р. Яме и около нее «на своих жилищах». В этом же донесении Лыткин поставил в известность Якутск, что охотские ламуты находятся в спокойствии, и ясак с них собран сполна, а также попросил от вышестоящих властей указаний по дальнейшим действиям[41].

Оба донесения Лыткина, от 19 января и 22 февраля, были получены в Якутске 9 апреля 1731 г., а 22 апреля туда поступил указ Сибирской губернской канцелярии, бывший реакцией на весть о разгроме А. Шестакова. Губернские власти предписывали служилых людей, оставшихся от партии Шестакова, определить в «неопасные остроги», снабдив их из Якутска жалованьем и провиантом, а в отношении коряков действовать исключительно ласкою, уговаривая идти в ясачный платеж. Корякских аманатов, которые были разобраны служилыми людьми, требовалось у них отобрать и содержать, как положено, в острогах в аманатских казенках, а захваченных у коряков девок было приказано «отдать тем корякам по прежнему». Но одновременно с этими «миролюбивыми» мерами из Якутска для усмирения коряков и сбора с них ясака должны были послать служилых людей во главе с дворянином или сыном боярским[42].

Якутская воеводская канцелярия 30 мая 1731 г. распорядилась отправить в Охотский острог сына боярского с достаточным числом служилых людей, оружия и припасов. Этому сыну боярскому в отношении иноземцев указывалось действовать традиционным методом: «… помянутых изменников призывать ласкою… в ясашной платеж… взять у них от каждого рода аманатов лутчих людей из их детей против прежняго с излишеством и содержать в безопасных острогах… », но в случае сопротивления «поступать войною» и взятых в плен изменников прислать «для подлинного розыска» в Якутск. Он также должен был «разграбленную ими Е. И. В. товарную и вновь собранную ясашную казну и артилерию и казачьи пожитки, отыскав, взять в казну Е. И. В.»[43]. Однако последующие действия этого отряда по «умиротворению» коряков совершенно не прослеживаются по источникам. Скорее всего, он так и не появился в заданном районе.

Между тем, известие о разгроме Шестакова вызвало у сибирских и центральных властей некоторое замешательство относительно дальнейшей судьбы оставшейся «партии» Павлуцкого. Иркутский вице-губернатор А. И. Жолобов, в частности, в растерянности вопрошал Сибирский приказ, «каким образом с ним, Павлуцким, поступать»: посылать ли его для «призыва немирных народов» или отозвать в Якутск?[44] И. С. Вдовин считал, что правительство в тот момент, по существу, даже отказалось от выполнения тех широких планов, которые возлагались на сухопутные отряды[45]. Однако это не так.

Указом от 10 августа 1731 г. Сибирская губернская канцелярия подтвердила полномочия Павлуцкого как главного командира — ему было предписано принять все имущество, вооружение и команду, ранее находившиеся в распоряжении Шестакова, и «о призыве в подданство и примирении немирных иноверцов и о прииске новых землиц чинить по данной инструкции во всем непременно, смотря по тамошним случаям». В ответ на запрос Павлуцкого, что делать с теми иноземцами, которые не пойдут добровольно в подданство, губернская канцелярия в духе прежних правительственных наставлений («как изображено в данной ему инструкции и в прежде посланных указех») рекомендовала «немирных иноземцев» «призывать в подданство ласкою»: «… на чюкоч и на протчих немирных иноверцов войною до указу Е. И. В. не поступать, дабы людям не учинилось какой грозы… а ежели поступать с ними войною, то за малолюдством в тамошнем крае служилых людей не учинилось бы какой траты людям, також их иноверцов не разогнать в другие дальние места»[46]. 1 сентября 1731 г. сибирский губернатор А. Плещеев подтвердил указание Павлуцкому «о призыве в подданство немирных иноземцов чинить по данной инструкции, а войною на них не ходить»[47]. Более того, по сведениям И. С. Вдовина, указом от 3 сентября 1731 г. Павлуцкому предписывалось «из Анадырского острогу на немирных иноземцев отправления никакого в поход не иметь»[48]. Иначе говоря, правительство категорически запрещало применение военной силы, поскольку существовало опасение (и это явно сквозит в указе) потерпеть новое поражение.

Указ Сибирской губернской канцелярии от 10 августа 1731 г. был получен в Анадырске спустя год — 18 августа 1732 г.[49] К этому времени ситуация в регионе изменилась уже кардинально. Павлуцкий, будучи человеком деятельным и самостоятельным, не дожидаясь распоряжений сверху, действовал на свой страх и риск, сообразуясь с местными обстоятельствами. К этому времени он успел совершить еще два похода: один на чукчей, другой на коряков.

Поход на коряков для Павлуцкого был вынужденной мерой. К этому его подтолкнуло полученное 16 января 1732 г. известие об антирусском восстании ительменов на Камчатке[50]. Он сам, или, что более вероятно, по подсказке старожилов-анадырцев понял, что «измена» коряков существенно подрывает русские позиции в регионе, поскольку «бунтовщики» перекрывают сухопутное сообщение между Анадырском и Камчаткой, что в условиях ительменского «бунта» для русских было крайне нежелательно. Поэтому уже 26 февраля 1732 г. капитан выступил против коряков[51].

Для похода были собраны весьма значительные силы: одних только русских (казаков, промышленников и казачьих детей) насчитывалось 225 чел. (по другим данным, 221 или 226). Отряд сопровождали ясачные юкагиры и коряки, которые должны были снабжать его оленями для транспортировки и пропитания. В числе коряков для «розговору» (то есть переводчиками) были пять «лучших паренских мужиков — Умьев Сопляков с товарищи» (вероятно, из числа аманатов).

С р. Анадырь отряд направился к р. Гижиге, чтобы оттуда двинуться на коряков, разгромивших Лебедева. Однако в пути планы Павлуцкого изменились. Он узнал, что значительное число «изменников» собралось в укрепленном селении в устье р. Парень, впадающей в Пенжинскую губу, и повернул туда. Участники похода, вспоминавшие о нем 40 лет спустя, сообщили, что сделал это Павлуцкий «для призыву в подданство пеших паренских коряк и збору с них в казну ясака». Сам Павлуцкий указал, что ходил в поход на «Парень на сидячих неясашных и неплатежных коряк».

К Паренскому острожку отряд подошел 25 (или 26) марта 1732 г.[52] Заметив русских, коряки заперлись в остроге. Павлуцкий «чрез перевод толмачей тех коряк увещевал бытием в высочайшем подданстве и платеже каждогодно бездоимочно ясаке» и потребовал выдать аманатов. По сведениям А. С. Сгибнева, коряки попросили день сроку для раздумья. Через день они вывели пятерых аманатов и дали в ясак 25 одежд из оленьих и волчьих шкур. Однако следующей ночью один из аманатов бежал. После чего Павлуцкий, не вступая более в переговоры, в полдень 29 марта[53] начал штурм корякского острожка. Как он сам позднее (в 1733 г.) вспоминал, «стоял под тем острогом четыре дни и неясашных и неплатежных коряк ласкою и приветом в платеж ясаку призывал и в склонение призвать их, иноземцов, никоими делы и уговорить в платеж ясаку не могли».

Участвовавшие в походе коряки и юкагиры на допросе в Анадырске несколько иначе изложили ход переговоров. Они утверждали, что Павлуцкий «многократно призывал де их, паренских коряк… в ясашной платеж и аманатов с них просил». Коряки выдали двух аманатов и в ясак дали несколько кухлянок[54]. Павлуцкий кухлянки положил в юрту, не приставив к ней караул. Воспользовавшись этим, вечером, под покровом темноты, коряки украли кухлянки: «воровски все без остатку побрали». На следующий день Павлуцкий вновь «призывал ласкою и приветом неоднократно» коряков в ясачный платеж. Но на этот раз они категорически отказались дать ясак и аманатов. И только после этого Павлуцкий приказал штурмовать острожек.

Паренский острожек представлял собой довольно серьезное укрепление. Он стоял на высоком крутом утесе, выступавшем в море, которое служило ему надежной защитой с одной стороны. С другой стороны, с суши, острожек был защищен земляным валом, увенчанным «стоячим полисадом» (частоколом). Внутри находились юрты, сделанные из «мелкого лесу» и осыпанные землей.

Чтобы уберечь своих людей от корякских стрел и камней, Павлуцкий приказал сделать большие деревянные щиты. В начале атаки он лично выстрелил по острожку из пушки, убив одного из защитников. После этого, прикрываясь щитами,

Не случайно появление и священников Павлуцких в истории этой фамилии.

Епископ Воронежский и Елецкий Иоанникий (Павлуцкий) (1761-1763)
Епископ Иоанникий (Павлуцкий Иван Степанович) родился в 1698 или 1699 году в Тобольске.

В 16 лет Иван Павлуцкий тайно ушел в Кондинский монастырь и в 1719 году принял монашество с именем Иоанникий.

В 1743 году рукоположен в иеромонахи. В 1744 году назначен членом Тамбовской духовной консистории. В 1750 году - архимандрит Енисейского Спасского монастыря.

12 сентября определен Синодом в Уложенную комиссию, призванную разработать новый общероссийский свод законов.

В 1758 году определен архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря Звенигорода и членом Московской Синодальной конторы.

6 декабря хиротонисан в Санкт-Петербурге во епископа Воронежского. Особое внимание уделял устроению Воронежской духовной консистории, организации ее плодотворной работы.

Скончался в ночь с 1 на 2 января 1763 года и погребен в Благовещенском соборе.

Епископ Иоанникий (Павлуцкий Иван Степанович) родился в 1698 или 1699 году в Тобольске. Его род произошел от польского шляхтича, который в начале XVII века приехал в Россию и был отправлен на службу в Сибирь. В анналах отечественной истории осталось несколько Павлуцких. Майор и впоследствии якутский воевода Дмитрий Павлуцкий с середины 1720-х годов по заданию правительства предпринял несколько походов против чукчей. Покорить этот народ он не смог и погиб в 1747 году в неравном бою. В 1767 году на Нерчинских серебряных заводах была учреждена комиссия для исследования о причиненных побоях и взятках с приписных к тем заводам крестьян асессором Кологривовым и шихмейстером Павлуцким.

Иван Степанович Павлуцкий выбрал духовную стезю. Сообщение Е.А. Болховитинова о его происхождении из архангельских дворян ошибочно. Иван получил домашнее религиозное образование у ученого монаха. По мнению же А.И. Сулоцкого, он учился или в архиерейской школе или в “шведской”, заведенной пленными шведами в 1711 году. В 16 лет Иван Павлуцкий тайно ушел в Кондинский монастырь и в 1719 году принял монашество с именем Иоанникий. В 1723 году был вызван в Тобольск, посвящен в иеродиакона и оставлен при архиерейском доме. Своим “умом, редким в то время образованием, распорядительностью и честностью” он обратил на себя внимание Тобольского митрополита Антония (Стаховского; †1740). Благодаря ему Иоанникий получил должность казначея и эконома архиерейского дома, которую занимал 25 лет. Со своими обязанностями (сбор податей с монастырских крестьян, пошлин с духовенства, управление архиерейскими вотчинами) тобольский казначей справлялся весьма неплохо. Антоний говорил, что в нем “крайняя в здешнем доме архиерейском… состоит нужда, понеже он при мне был и казначей, и архидиакон, и судия, и господарь”. В 1743 году Иоанникий находился по делам в Нижнем Новгороде и здесь был рукоположен в иеромонаха местным епископом Димитрием (Сеченовым; †1767), будущим митрополитом Новгородским и знаменитым проповедником. Дальнейшее выдвижение Иоанникия архимандрит Димитрий (Самбикин) не без основания связывает с именем Димитрия, знавшего его “с отличной стороны”.

В 1744 году Иоанникий был назначен членом Тобольской духовной консистории, а в 1750 году митрополитом Сильвестром (Гловацким; †1760) назначен архимандритом Енисейского Спасского монастыря и “закащиком” (благочинным) всего Енисейского округа. 12 сентября 1754 года Синод определил спасского архимандрита членом Уложенной комиссии, призванной разработать новый общероссийский свод законов. Однако “вследствие спешности дела и невозможности скорого прибытия из Енисейска” Иоанникий был заменен другим лицом.

В середине 1750-х годов Иоанникия вызвали в Москву “для присутствования” в Канцелярии синодального экономического правления. Канцелярия ведала церковными вотчинами, выполняя функции упраздненной в 1744 году Коллегии экономии. В 1757 году Иоанникий упоминается в качестве “первоприсутствующего” в этом ведомстве. Указом от 17 апреля 1758 года он был определен архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде и одновременно членом Московской Синодальной конторы. С. Смирнов сообщает, что вследствие синодальных обязанностей Иоанникий “неотлучно” находился в Москве. 4 ноября 1761 года он “всемилостивейше пожалован” епископом Воронежским, хиротонисан 6 декабря в Санкт-Петербурге.

17 марта 1762 года Иоанникий прибыл в Воронеж. Управлял епархией он всего около десяти месяцев. Преосвященный закрыл духовную семинарию, студентов распустил по домам, часть “употребил в домовую черную работу” при архиерейском доме, иных заставил обучаться “славянской грамоте”. Причины закрытия этого учебного заведения по-разному трактуются в исторической литературе. По мнению архимандрита Димитрия (Самбикина), основанием послужило “расстроенное положение архиерейской школы”, когда из трех учителей к приезду Иоанникия остался лишь один. Согласно Русскому биографическому словарю – “за недостатком помещения”. Более соответствует истине утверждение П.В. Никольского. Он писал, что Иоанникий закрыл духовную семинарию, ибо “даже имел некоторую ненависть к латинскому языкоучению и наукам”. В отличие от Кирилла (Ляшевецкого), вкусившего латинские науки в Киевской академии, Иоанникий с его строгим религиозным домашним образованием был, конечно, более ортодоксален в своих взглядах и “латинское языкоучение” воспринимал как чуждое русскому сознанию. В пользу этого мнения говорит то обстоятельство, что, закрыв доступ распространению латыни, епископ основал две славяно-российские школы в Воронеже и Острогожске (для них он нашел и помещения, и учителей). Здесь и шло обучение части бывших студентов “славянской грамоте”.

Воронежский архиерей обратил свое внимание на состояние подведомственного ему органа церковного управления – духовной консистории. Чтобы пресечь злоупотребления и ускорить решение дел, Иоанникий разделил консисторию на четыре “повытья”: 1) “епаршеское”, 2) ставленническое, 3) экономическое и 4) казначейское. Он строго разграничил их компетенцию и назначил ответственных лиц.

Было завершено строительство нового консисторского корпуса, начатое епископом Кириллом в 1758 году. По-прежнему оставались сложными отношения с донскими казаками. В 1762 году Иоанникий жаловался Синоду на старшин Войска Донского, что “вмешиваются в духовные дела”.

Крайняя скудость источников не позволяет подробнее рассказать о деятельности епископа Иоанникия. Тем ценнее новые материалы времени его правления: речь идет о приходно-расходной книге Воронежского архиерейского дома 1762–1763 годов. По словам Н.И. Поликарпова, недостаток приходно-расходных книг – “отрывочность, сухость, а достоинство – совершенная объективность и документальная точность”. Штат архиерейского дома составлял в 1762 году около 40 человек. Причт соборной Благовещенской церкви по “алфабетной книге” включал 15 человек (1 ключарь, 3 попа, 1 протодиакон, 2 диакона, 2 пономаря, 2 псаломщика и 4 сторожа).

В августе 1762 года по указу Иоанникия была проведена очередная опись ризницы и утвари Благовещенского собора. Отдельная опись была “учинена” в приделе Иоанна Милостивого и церкви Неопалимой Купины. Здесь имелись древние книги “киевской печати”: Триоди 1656 и 1660 годов, Служебник 1676 года, Апостол 1699 года, Часослов “в нем служба неопалимыя купины, ветхой” и др. Книги первой половины XVIII века значатся по описи придела Федора Стратилата.

Епископ Иоанникий скончался в ночь с 1 на 2 января 1763 года и был погребен в Благовещенском соборе. Чин погребения совершал епископ Белгородский Иоасаф (Миткевич; †1763).

Источники и литература

РГАДА. Ф. 280. Оп. 6. Д. 119, 120.
ГАВО. Ф. 210. Оп. 1. Д. 5.

Архимандрит Димитрий (Самбикин). Преосвященный Иоанникий епископ Воронежский (1761–1763) // Воронежские епархиальные ведомости. 1871. № 3. С. 92–96.
Болховитинов Е.А. Историческое, географическое и экономическое описание Воронежской губернии. Воронеж, 1800. С.209.
Из Синодика Святителя Митрофана: Жизнеописания воронежских архиереев // Воронежские епархиальные ведомости. 1896. № 18. С. 756–757.
Комолов Н.А. “Вы должны быть самым светом…” // Русская провинция. Воронеж, 1995. Вып. 2. C. 152–162.
Никольский П.В. История Воронежской духовной семинарии. Ч.1. Воронеж, 1898.
Он же. Монашество на Дону // Воронежская старина. Воронеж, 1909. Вып. 8. С. 77–180.
ОДИД. Т. XVIII. Пг., 1915; Т. XXXIV. СПб., 1912; Т. XXXIX. СПб., 1910.
Олейников Т. М. Воронежский архиерейский дом в XVII и XVIII вв. // Воронежская старина. Воронеж, 1913. Вып. 12. С. 159–401.
Поликарпов Н.И. Воронежский Благовещенский Митрофанов монастырь (бывший Благовещенский собор г. Воронежа) // Воронежская старина.. Воронеж, 1906. Вып. 5. Приложение. С. 3–56.
Православная богословская энциклопедия. Т. III. СПб., 1902.
Русский биографический словарь. Ибак – Ключарев. СПб., 1897. С. 183.
Смирнов С. Историческое описание Саввина Сторожевского монастыря. М., 1860.
Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. XII, XIV. М., 1993–1994.
Сулоцкий А.И. Архиереи из сибирских уроженцев. Иоанникий Павлуцкий, епископ Воронежский. СПб., 1868. 12 с.
Строев П. Списки иерархов и настоятелей монастырей Российской церкви. СПб., 1877.