Камчатка: SOS!
Save Our Salmon!
Спасем Наш Лосось!
Сохраним Лососей ВМЕСТЕ!

  • s1

    SOS – в буквальном переводе значит «Спасите наши души!».

    Камчатка тоже посылает миру свой сигнал о спасении – «Спасите нашего лосося!»: “Save our salmon!”.

  • s2

    Именно здесь, в Стране Лососей, на Камчатке, – сохранилось в первозданном виде все биологического многообразие диких стад тихоокеанских лососей. Но массовое браконьерство – криминальный икряной бизнес – принял здесь просто гигантские масштабы.

  • s3

    Уничтожение лососей происходит прямо в «родильных домах» – на нерестилищах.

  • s4

    Коррупция в образе рыбной мафии практически полностью парализовала деятельность государственных рыбоохранных и правоохранительных структур, превратив эту деятельность в формальность. И процесс этот принял, по всей видимости, необратимый характер.

  • s5

    Камчатский региональный общественный фонд «Сохраним лососей ВМЕСТЕ!» разработал проект поддержки мировым сообществом общественного движения по охране камчатских лососей: он заключается в продвижении по миру бренда «Дикий лосось Камчатки», разработанный Фондом.

  • s6

    Его образ: Ворон-Кутх – прародитель северного человечества, благодарно обнимающий Лосося – кормильца и спасителя его детей-северян и всех кто живет на Севере.

  • s7

    Каждый, кто приобретает сувениры с этим изображением, не только продвигает в мире бренд дикого лосося Камчатки, но и заставляет задуматься других о последствиях того, что творят сегодня браконьеры на Камчатке.

  • s8

    Но главное, это позволит Фонду организовать дополнительный сбор средств, осуществляемый на благотворительной основе, для организации на Камчатке уникального экологического тура для добровольцев-волонтеров со всего мира:

  • s9

    «Сафари на браконьеров» – фото-видеоохота на браконьеров с использованием самых современных технологий по отслеживанию этих тайных криминальных группировок.

  • s10

    Еще более важен, контроль за деятельностью государственных рыбоохранных и правоохранительных структур по предотвращению преступлений, направленных против дикого лосося Камчатки, являющегося не только национальным богатством России, но и природным наследием всего человечества.

  • s11

    Камчатский региональный общественный фонд «Сохраним лососей ВМЕСТЕ!» обращается ко всем неравнодушным людям: «Save our salmon!» – Сохраним нашего лосося! – SOS!!!

  • s12
  • s13
  • s14
  • s15
Добро пожаловать, Гость
Логин: Пароль: Запомнить меня
  • Страница:
  • 1
  • 2
  • 3

ТЕМА: Дело царевича Алексея

Дело царевича Алексея 17 апр 2014 01:52 #4663

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
Дело царевича Алексея Петровича. 1716—1718. Извлечение из сочинения В. Бергмана «История Петра Великого». 1833
Следствие по делу царевича Алексея Петровича и его смерть в 1718 г. подробно освещены в «Истории Петра Великого» лифляндского писателя В. Бергмана (1772—1856). При создании глав, посвященных несчастному царевичу, автор широко использовал и цитировал документы, собранные в VI части «Деяний Петра Великаго…» (М., 1788) И.И. Голикова (1735—1801), единственного в то время серьезного источника по изучению петровского царствования. В. Бергман приводит выдержки из манифеста 3 февраля 1718 г. об отречении Алексея Петровича от престола с перечислением его «преступлений», ответы царевича во время допросов, показания его наперсницы Ефросиньи, письмо Евдокии Лопухиной Петру I и др.

См. подробнее о картине Н.Н. Ге "Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе". 1871. ГТГ

Тема внутренняя политика

Исторический период Новое время

Территория Российское государство

Народ русские

Персоналии Апраксин Ф. М., адм.; Афанасьев И. Большой, камердинер Алексея Петровича; Веселовский А., русск. резидент в Австрии; Глебов С. Б., майор; Вяземский Н. К., учитель Алексея Петровича; Гюйссен (Гизен), Генрих, барон, воспитатель Алексея Петровича; Долгорукий В. В., кн., генерал; Долгорукий Я. Ф., кн., сенатор; Досифей, еп. ростовский; Кикин А. В., адмиралт. советник; Евдокия Федоровна (Лопухина), царица; Кейль, секретарь гр. Шенборна; Мария Алексеевна, царевна; Меншиков А. Д., кн., генералиссимус; Петр Петрович, царевич, сын Петра I; Плейер (Блеер) О. А., австр. посол в России; Румянцев А. И., генерал-адъютант; Самарин М. М., сенатор; Скорняков-Писарев Г. Г., капитан-поручик; Толстой П. А., тайный советник, сенатор; Федорова, Афросинья (Ефросинья), фаворитка Алексея Петровича; Шарлотта Христиана София Брауншвейг-Вольфенбютельская, жена Алексея Петровича; Шенборн, гр., имперский вице-канцлер; Стефан Яворский, церк. деятель

Язык оригинала немецкий

Язык перевода русский

Библиография
Голиков, Иван Иванович (1735—1801). Деяния Петра Великаго, мудраго преобразителя России: Собранныя из достоверных источников и расположенныя по годам. Ч. VI. — М.: Унив. тип., у Н. Новикова, 1788; Собрание документов по делу царевича Алексея Петровича, вновь найденных Г.В. Есиповым; С прилож. рассуждения М.П. Погодина. — М.: Имп. Общ-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1861.

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Кн. 3. Вып. 6. — М.: 1992 (Репринтное воспроизведение издания: СПб., 1876); Семевский М. Тайная канцелярия при Петре Великом. – М.: Эксмо, 2008; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 17—18. — М.: Мысль, 1993; Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. 6: Царевич Алексей Петрович. — СПб.: Тип. II Отд-ния собств. е.и.вел. канцелярии, 1859; Погодин М.П. Суд над царевичем Алексеем Петровичем. Эпизод из жизни Петра Великого. — М.: Тип. А. Семена, 1860 (См. Русская беседа. 1860. № 1); Казнь царевича Алексея Петровича / Сообщил Л.А. Карасев // Русская Старина. 1905. Кн. 8, август.

Образовательный уровень основная школа, углубленное изучение

Источники Составитель – Пелевин Ю.А.; текст – Бергман, Вениамин (1772—1856). История Петра Великого. В 6 т. Т. 4 / Соч. Вениамина Бергмана; Пер. с нем. Егор Аладьин. — СПб.: Тип. К. Вингебера, 1833.

Ге Н.Н. Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе. 1871. ГТГ

ГЛАВА II.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА,
ИЗ НЕАПОЛЯ, В МОСКВУ.

Нить исторических событий проводит нас теперь к горестному для Петра I процессу с его несчастным сыном.

Успех, увенчавший посольство Толстого и Румянцева в Италию, розыскание в самом корне преступных замыслов царевича против отца и государя, равно достойная кара виновным — вот причины, побудившие монарха отправиться в Москву, в стенах коей скрывалась большая часть противников преобразования: поэтому ли, или по многолюдству первопрестольного града, он долженствовал быть сценою ужасов. Притворство царевича Алексея при получении первого родительского письма и неискреннее отречение его от трона были в особенности следствием советов и наущений Александра Кикина и Никифора Вяземского: эти-то люди — из привязанности ли к старине, или из частных неудовольствий на монарха, или из честолюбивых видов, руководя ослепленным юношею, одобряли его медленность в ответах царю, намерение вступить на время в монастырь, и напоследок, самое бегство.

По совету Кикина и Вяземского царевич слег в постель, когда узнал, что родитель хо-[C. 166]тел посетить его пред отъездом своим за границу, обманывал монарха, уверяя его в искреннем расположении своем к монашеству, и, тревожимый не вовсе еще уснувшею совестью, искал успокоения и отрады в беседах с необразованными и развращенными попами, недостойными своего сана, но достойными имени фарисеев.

Когда сестра монарха, Мария Алексеевна, преданная старине и знавшая образ мыслей своего племянника, отправлялась к водам в Карлсбад, то сопровождавший ее Кикин обещал царевичу приискать для него надежное убежище.

Посланный Петром I из Копенгагена к царевичу, Сафонов нашел Алексея Петровича в его деревне Рядках, близ Ижоры: распутствуя в этом уединении с своими друзьями, видевшими в царевиче восходившее для них солнце, и питая преступные надежды, безнравственный юноша вел здесь жалкую жизнь.

Побуждаемый письмом родителя своего к отъезду, Алексей Петрович 24 августа 1716 прибыл в С.-Петербург, убедил Меншикова в необходимости поездки своей в Копенгаген, получил от князя 1000 червонных и 2000 рублей от некоторых сенаторов: никто из них не подозревал истинных намерений царевича.

В Риге таможенный инспектор Исаев выдал ему еще 5000 червонцев и 2000 рублей: эти выдачи облегчили царевичу его бегство и вместе доказали свету, сколь обширною свободою пользовался в государстве сын Петра I.

Только ревностнейшим приверженцам Алек-[C. 167]сея Петровича была известна истинная цель этой поездки. Отправившаяся с царевичем любовница его, Афросинья, вовсе не знала об оной; дворецкий его Иван Афанасьев старший несколько догадывался об этом.

Еще и сам царевич не знал, как и куда бежать ему от своего родителя; он не мог еще решиться, ехать ли ему во Францию или отправиться в Италию, но, встретившись в Либаве с возвращавшеюся из-за границы теткою своею Мариею Алексеевною, узнал от Кикина, что сей последний нашел для него безопасный приют в столице императора.

Условясь обо всем с Кикиным, царевич, по совету его, требовал к себе Афанасьева. Кикин пред отъездом из Либавы просил Алексея Петровича в случае удачного исполнения их замысла уведомить его об этом следующими, не для всех понятными словами: что он проехал Гданьск благополучно от конфедератов и поехал в путь свой.

Из Либавы царевич отправил к своему родителю письмо, писанное будто бы из Кенигсберга, и снова старался обмануть монарха, уверяя его в своей покорности. Вероятно, Алексей Петрович несколько времени дожидался в Либаве прибытия Ивана Афанасьева, долженствовавшего привезти с собою его драгоценные вещи: потому что даже в декабре никто еще не подозревал царевичева побега.

Вскоре Алексей Петрович прибыл в Вену и, к собственному унижению самого себя, старался оправдать побег свой пред австрийским вице-канцлером графом Шенборном. В след-[C. 168]ствие этого царевичу было обещано покровительство императора и вслед за тем убежищем для него назначена Тирольская крепость Эренберг. Он проживал здесь до тех пор, пока известие о сделанном Румянцеву поручении не принудило его к дальнейшему бегству: Алексей Петрович отправился в Неаполь, принадлежавший тогда императору. Тамошний вице-король назначил замок Ст. Эльмо местом пребывания царевича, и сей последний проживал там под чужим именем.

Но Толстой и Румянцев открыли вскоре и это убежище Алексея Петровича: поставляя вице-королю на вид данное им от русского царя полномочие, родительские права монарха и опасность войны с Россией — в то время, когда война с Турцией тяготила уже Австрию, Толстой и Румянцев довели дело до того, что царевич, не хотевший сначала и видеть сих уполномоченных, принял от них письмо своего родителя и, по-видимому, добровольно повиновался ему. <…> [C. 169]

<…>

Из царского письма к Меншикову, от 4 февраля 1718, видно, что Алексей Петрович накануне пред тем прибыл уже в Москву и что еще до приезда его постановлено было отрешить его от наследования престола. [C. 171]

ГЛАВА III.

МАНИФЕСТ ПРОТИВ АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА.

В обнародованном 3 февраля, о преступлениях царевича, манифесте было сказано:

«Что большей части подданных российского монарха должно быть известно, с какою родительскою заботливостью старался он о воспитании перворожденного сына своего Алексея, но что все старания сии оставались тщетными; ибо царевич не внимал ни ласкам, ни гневу, ни даже отеческим наказаниям».

«Дабы обучить его воинскому делу, яко первому из мирских дел для обороны своего отечества, царь брал царевича во многие кампании воинские, удаляя впрочем всегда от опасностей, в которых монарх не щадил самого себя».

«Чтобы образовать в царевиче будущего государя, он был неоднократно оставляем в Москве для заведывания некоторыми отраслями государственного управления и был посылан к чужеземным дворам; но семя учения на камени пало, понеже царевич не точию оному следовал, но упражнялся непрестанно в обхождении с непотребными и подлыми людьми, которые грубые замерзелые обыкности имели».

«Желая отвратить царевича от таких непотребств, государь склонил его избрать себе в супружество из знатных чужестранных го-[C. 172]дарей свойственницу, и он, улюбя внуку тогда владеющего герцога Вольфенбиттельского и свояченицу родную его величества, государствующего цесаря Римского, сочетался с нею браком, но супружество cиe сопровождалось несогласием и ссорами, царевич не исправлялся нисколько, и напоследни еще при оной жене своей взял некакую бездельную и работную девку, и со оною жил явно беззаконно, оставя свою законную жену, которая потом вскоре и жизнь свою скончала, хотя и от болезни, однако ж не без мнения, что и сокрушение от непорядочного его жития с нею много к тому вспомогло».

«Когда царевичу было объявлено, что монарх, не имевший еще другого сына, решился оставить по себе престол лучше чужому доброму, неже своему непотребному, то царевич, сознавая себя во всем виновным и недостойным трона, изъявлял желание свое постричься в монахи».

«По прошествии данного на размышление срока, царевич, платя родителю своему неблагодарностью, бежал из С.-Петербурга, забрав с собою денег и помянутую женку, с которою беззаконно свалялся, и обременил Императорский Двор несправедливыми на царя жалобами и клеветами, скрывался под чужим именем, не хотел видеть присланных к нему царских уполномоченных, и напоследок, вынужденный необходимостью, принял от них письмо государя и решился возвратиться в Poccию».

«И хотя, — сказано далее в сем манифесте, — он сын наш, за такие свои противные от давных лет против нас, яко отца и государя своего, поступки, особливо ж за cиe на весь [C. 173] свет приключенное нам бесчестие чрез побег свой и клеветы, на нас рассеянные, от нас, яко злоречивый отца своего и сопротивлялся государю своему, достоин был лишения живота, однако ж мы, отеческим сердцем о нем соболезнуя, в том преступлении его прощаем и от всякого наказания освобождаем, однако ж, в рассуждении его недостоинства и всех вышеписанных и непотребных обхождений, не можем по совести своей его наследником по нас престола российского оставить, ведая, что он по своим непорядочным поступкам всю полученную по Божией милости и нашими неусыпными трудами славу народа нашего и пользу государственную утратит, которую с каким трудом мы получили, и не токмо отторгнутые от государства нашего от неприятелей провинции паки присовокупили, но и вновь многие знатные города и земли ко оному получили, також и народ свой во многих воинских и гражданских науках к пользе государственной и славе обучили, то всем известно. И тако мы, сожалея о государстве своем и верных подданных, дабы от такого властителя наипаче прежнего в худое состояние не были приведены, властью отеческою, по которой по правам государства нашего и каждый подданный наш сына своего наследства лишить и другому сыну, которому хочет оное определить, волен, и яко самодержавный государь для пользы государственной лишаем его сына своего Алексея за те вины и преступления наследства по нас престола Всероссийского, хотя б ни единой персоны нашей фамилии по нас не [C. 174] осталось, и определяем и объявляем по нас помянутого престола наследником другого сына нашего Петра, хотя еще и малолетна суща; ибо иного возрастного наследника не имеем; и заклинаем прежде помянутого сына нашего Алексея родительскою нашею клятвою, дабы того наследства ни в которое время себе не претендовал и не искал; желаем же от всех верных наших подданных духовного и мирского чина и всего народа всероссийского, дабы по сему нашему изволению и определению сего от нас назначенного в наследство сына нашего Петра за законного наследника признавали и почитали, и во утверждение сего нашего постановления на сем обещаем пред Святым алтарем, над Святым Евангелием и целованием креста утвердили. Всех же тех, кто сему нашему изволению в которое-нибудь время противны будут и сына нашего Алексея отныне за наследника почитать и ему в том вспомогать станут и дерзнут, изменниками нам и отечеству объявляем. И сие для всенародного известия повсюду объявить и разослать повелели». [C. 175]

ГЛАВА IV.

НАЧАЛО ПРОЦЕССА ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ.

Утром 3 февраля гвардейские полки и две роты гренадер заняли все городские ворота Москвы. Знатнейшие светские и духовные особы собрались в зале Кремлевского дворца, где они долженствовали быть свидетелями победы, одержанной чувствами государя над чувствами родителя.

Алексей Петрович был введен в залу без шпаги: приблизясь к отцу своему, он пал к ногам его и не только словесно сознавал великость своих преступлений, но еще подал царю повинную, следующего содержания: «Всемилостивейший государь батюшка, понеже узнав свое согрешение пред вами яко родителем и государем своим, писал повинную и прислал оную из Неаполя, так и ныне оную приношу, что я, забыв должность сыновства и подданства, ушел и поддался под протекцию цесарскую. И просил его о своем защищении. В чем прошу милостивого прощения и помилования. Всенижайший и непотребный раб, и недостойный назватися, сын Алексей».

Помянутый выше манифест был прочтен царевичу пред всем собранием, и он подтвердил отречение свое от престола следующею присягою: [C. 176]

«Аз нижеименованный исповедую пред Святым Евангелием, что понеже я за мое прегрешение против моего государя и отца, его царского величества, лишен мне принадлежащего права наследства: я оное, ради моего прегрешения и неспособности, признаваю за праведное. И того ради обещаюся и клянуся Всемогущим Триипостасным Богом и судом его, что я воле моего государя и отца во всем повиноваться хощу; также наследства в государстве никогда, ни в какое время и никаким образом искать, или желать, или принимать не буду, напротив того признаваю я за истинного законного наследника брата моего царевича Петра Петровича, в чем целую Святой крест и Евангелие и подписую cиe собственною рукою».

Все находившиеся во дворце министры, генералы, офицеры и знатнейшие граждане присягнули, по прочтенному им присяжному листу, царевичу Петру Петровичу, яко будущему государю, и формально отреклись от прежнего наследника престола.

Из дворцовой залы царевич и все собрание последовали за монархом — в Успенский собор, где манифест был прочтен снова и духовенство, вместе с народом, присягнуло в верности новому наследнику престола: форма присяги была разослана впоследствии времени по всему государству, даже и во вновь завоеванные провинции. [C. 177]

Алексей Петрович должен был присягу свою подтвердить причащением Святых Тайн; и потом, для расспросов о его преступных советчиках, был отвезен в Тайную Канцелярию, находившуюся в селе Преображенском.

Прощение было обещано виновному царевичу с тем условием, чтобы он открыл по сущей истине все обстоятельства своего побега и побудительные к оному причины: почему на другой же день предложены ему вопросные пункты, в заключении коих было сказано: «Все, что к сему делу касается, хотя чего здесь и не написано, то объяви и очисти себя, как на сущей исповеди; ежели же что укроешь, а потом явно будет, на меня не пеняй; понеже вчерась пред всем народом объявлено, что за cиe пардон не в пардон». [C. 178]

Так как ответы несчастного царевича преисполнены мелочных повторений, обнаруживающих в нем малодушного преступника, то мы извлечем из них только то, что относится к самому существу дела.

1) Главнейшими руководителями царевича в неповиновении его родителю, в притворном отречении от трона и в избрании монашеского звания (вить де клобук не прибит к голове гвоздем, можно его и снять) были упомянутые выше: Александр Кикин и Никифор Вяземский. Сверх того, Алексей Петрович объявил, что на счет первого ответного письма своего к царю советовался он с князем Василием Владимировичем Долгоруким и Федором Матвеевичем Апраксиным; что Долгорукий говорил ему: давай де писем хоть тысячу, еще де когда что будет, старая де пословица: улита едет, коли то будет, это де не запись с неустойкою, как мы преж сего меж себя давывали; Апраксин же обещал склонить царя поступить согласно с желанием сына, что духовный отец его, С.-Петербургский протопоп Георгий, хотел говорить рязанскому митрополиту о принужденном будто бы пострижении царевича в монахи; что об этом же писал он, царевич, к Кикину и другому духовному отцу, Иакову; но что любовница его предварительно не знала о побеге и увезена из С.-Петербурга обманом, потому что царевич просил ее проводит его до Риги, говоря, что он едет в Вену, с тайными от мо-[C. 179]нарха поручениями касательно Оттоманской Порты.

2) Во время тяжкой болезни царя Алексей Петрович не имел ни с кем разговоров о его кончине.

3) О побеге царевич давно уже и неоднократно говаривал с Кикиным. Сей последний советовал ему, пробыв за границею года два-три, под предлогом пользования водами, посетить Голландию или Италию и потом приискать себе убежище в Вене или Париже. По совету же Кикина посланное из Либавы письмо означено писанным будто бы из Кенигсберга. Самый побег был известен только тому же Кикину и управителю Ивану Афанасьеву большому. Последние письма в Poccию были отправлены царевичем из Штаргарда не только к Кикину, но к Никифору Вязямскому, Федору Дубровскому, Ивану Нарышкину и к Сибирскому царевичу, в одинаковой силе, дабы чрез то отклонить подозрение от Кикина, который сверх того советовал царевичу: будет де отец к тебе пришлет кого тебя уговаривать, то не езди, он де тебе голову отсечет публично.

4) Во время укрывательства своего царевич дважды получил известия из России, чрез графа Шенборна, уведомлявшего притом Алексея Петровича о том, что убежище его сделалось известным царю, и приславшего копию с письма австрийского резидента в С.-Петербурге Блеера, писавшего, что о царевиче есть некакие розыски домашними его, что заметны беспокойства в армии, находящейся в Мекленбургском герцогстве, что умышляют на жизнь царя с тем, [C. 180] чтобы царицу с сыном сослать, где ныне старая царица, а ее взять к Москве и сына ее, который пропал без вести, сыскав, посадить на престол и протчее.

5) По настоятельному требованию секретаря графа Шенборна, Кеиля, царевич писал из Неаполя два письма в Poccию: одно к сенаторам, а другое к архиереям для того, чтобы уничтожить слухи, будто он умер или пойман и сослан в Сибирь. Царевичу не позволили взять копий с этих писем, от 8 мая 1717 года, равно не осталось у него и черновых, но, сколько он припомнит, они были следующего содержания: «Я чаю вам, и всем, удивительно, мой безвестный отъезд, на что меня принудило великое озлобление, что едва и в монашество не облекли, но Бог дал мне случай отлучиться, под охранение некоторой высокой особы (понеже мне именовать никого не велено), обретаюсь до времени, когда Господь повелит возвратиться, прошу, не забудьте меня. А будет кто от хотящих в людях память о мне загладить и будет разглашать, что я умер или что иное худо, не извольте верить, и других утвердить, понеже жив есмь, и в добром здравии, Богу, и благодетелем моим хранящим мя, которые меня обещались не оставить и во великой нужде помогать, а я вам и всему отечеству доброжелательный до гроба моего».

При отъезде Алексея Петровича из Вены, граф Шенборн говорил ему: «Цесарь де тебя не оставит, и будет де случай, будет по cмepти отца, и вооруженною рукою хочет тебе помогать на престоле». [C. 181]

Я вас не о том прошу, — отвечал царевич, — только чтоб содержать меня в своей протекции, а иного я не желаю.

Сверх того царевич показал, что он от разных в разные времена слышал, а достойны к доношению: слышал я от Сибирского царевича, что говорил де мне Михайло Самарин, что де скоро у нас перемена будет, будешь ли де ты добр ко мне, будет де тебе добро будет, а что де Самарин говорит, то сбывается: сказал Сибирский; а какая перемена не явил; еще ж он мне сказал в марте месяце 1716 года, в апреле де месяце, в первом числе, будет премена, и я стал спрашивать, что? И он сказал, или де отец умер, или разорится Питербург, а я де во сне видел. И как оное число прошло, я спросил, что ничего не было, и он сказал, что де может быть в другие годы, в сей день, я де не сказывал, что нынешнего года, только смотрите апреля первого числа, а когда де, я не знаю. Никифор Вяземский, приехав с Москвы и в Торун, сказывал мне, что слышал де я от Александра Сергеева, что государю больше пяти лет не жить, а откудова де он ведает, не знаю. Будучи при Штетине, князь Василей Долгорукий, едучи верхом, со мною говорил: кабы де на государев жестокий нрав, да не царица, нам бы де жить нельзя, я бы де в Штетин первый изменил».

Через несколько дней по подписании сих пунктов царевичем некоторые соучастники и единомышленники его были подвергнуты пытке и допросам: опасаясь, чтобы сим способом не [C. 1
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Дело царевича Алексея 17 апр 2014 01:58 #4703

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (1690-1718)
АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (1690-1718), русский царевич, сын Петра I. Безвольный и нерешительный, он стал участником оппозиции реформам Петра I. Бежал за границу, был возвращен и осужден на казнь.
Умер в тюрьме.АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ [18 (28) февраля 1690, с. Преображенское близ Москвы - 26 июня (7 июля) 1718, Петербург] - царевич, старший сын Петра I от брака с Е. Ф. Лопухиной.Детство и воспитание С самого своего рождения Алексей Петрович воспитывался без внимания со стороны отца и, как он сам впоследствии признавался, "со младенчества моего несколько жил с мамою и с девками, где ничему иному не учился, кроме избных забав, а больше научился ханжить, к чему я и от натуры склонен".
Однако после ссылки матери в суздальский Покровский монастырь (1698) его воспитанием занималась царевна Наталья Алексеевна, которая приходилась ему теткой по отцу, а его образование было поручено сначала Н. Вяземскому, а затем барону Г. Гюйссену, который разработал обширную программу образования царевича, воплощенную в жизнь лишь отчасти, поскольку Гюйссен одновременно выполнял различные дипломатические поручения царя и подолгу бывал в отъезде.
В результате Алексей Петрович не получил систематического образования, хотя свободно владел немецким и отчасти французским языками, знал основы математики и фортификации. Будучи от природы человеком достаточно способным, он вместе с тем был ленив, в чем сам признавался: "труда никакого понести не могу".
Эти черты царевича в полной мере проявились, когда отец стал приобщать его к государственным делам.Начало конфликта с отцом В 1702 Петр взял сына с собою в Архангельск, а в 1704 Алексей Петрович участвовал в осаде Нарвы и торжествах по случаю ее взятия.
В 1707 он был послан в Смоленск для заготовки провианта и фуража, затем получил задание надзирать за укреплением Москвы, а после подобрать рекрутов для пяти новых полков. Сознавая, что царевич еще слишком молод для выполнения столь отвественных поручений, Петр, подстраховываясь, одновременно давал аналогичные задания другим лицам, с которых в основном и спрашивал за их исполнение.
Однако до царя доходили слухи о нерадивости Алексея, о его праздном времяпрепровождении, что привело в 1708 к конфликту между отцом и сыном, с трудом улаженному второй женой царя Екатериной (будущая императрица Екатерина I). В эти годы вокруг Алексея Петровича складывается собственный круг по образцу "Всепьянейшего собора" Петра I (схожие клички, стиль поведения), но отличавшийся бездеятельностью, отстраненностью от государственных дел. Для переписки друг с другом члены этого интимного кружка царевича использовали шифры.
Душой компании был духовник царевича Яков Игнатьевич, имевший на него сильное влияние. Надеявшееся на свое возвышение после воцарения Алексея Петровича, его окружение старательно настраивало своего патрона против отца и его реформаторской деятельности.
Свои надежды связывали с Алексеем и те деятели петровского времени, кто критически оценивал преобразования Петра по идейным соображениям.
Сам же царевич, по-видимому, не имел ни определенной политической программы, ни твердых убеждений, но тяготился деспотичным и жестоким характером отца и его правлением.Развитие конфликта В 1709-12 Алексей Петрович путешествовал по Европе, учился в Дрездене, а в 1711 по настоянию царя женился на принцессе Софье-Шарлотте Брауншвейг-Вольфенбюттельской (в православном крещении Евдокия), после чего без особого успеха выполнял поручение отца по заготовке провианта на территории Речи Посполитой.
Отношения с женой у него не сложились, его образ жизни не изменился. В 1714 у него родилась дочь Наталья, а затем сын Петр (будущий император Петр II). Вскоре после этого Евдокия умерла. Буквально накануне ее смерти Петр I обратился к сыну с письмом, в котором грозил ему, что, если он не изменит своего поведения, то будет лишен наследства, "ибо за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребнаго пожалеть?".
Cпустя десять дней после написания этого письма Екатерина родила царю сына Петра - Алексей Петрович ответил отцу отказом от претензий на престол в пользу новорожденного брата. Однако спустя три месяца он получил от царя "Последнее напоминание еще", в котором был поставлен перед выбором: "или отмени свой нрав... или будь монах". На бумаге Алексей согласился на монашество, но никаких реальных шагов по исполнению своего обещания не сделал.
В августе 1716 отец предъявил Алексею Петровичу ультиматум: либо отправляться в действующую армию, либо в монастырь.Бегство за границу Оказавшись в сущности в безвыходном положении и не желая, видимо, на самом деле ни официально отказываться от престола, ни постричься в монахи, царевич бежал за границу под покровительство австрийского императора, женатого на сестре его покойной жены.
В Австрии он получил политическое убежище, но, как только о его бегстве стало известно при русском дворе, послу в Вене А. П. Веселовскому было поручено разыскать царевича и сделать все для его возвращения. В помощь ему был послан сперва А. И. Румянцев, а затем П. А. Толстой. Алексей Петрович был обнаружен в Неаполе, и с помощью угроз, уговоров и обещаний полного прощения Толстому и Румянцеву удалось добиться его согласия вернуться в Россию.
При этом Толстой обещал царевичу, что ему будет позволено жить в деревне с его любовницей, крепостной девкой Евфросиньей. Гибель царевича В феврале 1718 Алексей Петрович был привезен в Москву, где состоялась церемония его отречения от престола и примирения с отцом.
Тем не менее уже на следующий день в нарушение данных Петром сыну обещаний было начато следствие с целью выявления сначала тех, кто способствовал бегству царевича за границу, что считалось изменой, а затем (на основании полученнных от Алексея Петровича показаний) по делу об антигосударственном заговоре. В ходе следствия (для его проведения было специально создано особое учреждение - Тайная канцелярия) было арестовано несколько десятков человек, подвергнутых жестоким пыткам и казням.
В июне 1718 Алексей Петрович был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. По некоторым данным в его пытках участвовал сам Петр I, самолично загонявший сыну иголки под ногти. 24 июня 1718 специально образованный Верховный суд из высших военных и гражданских чинов приговорил царевича к смертной казни, а 26 июня при невыясненных до конца обстоятельствах он погиб.
По всей видимости он был тайно убит по приказу царя, который на следующий день после смерти сына торжественно отпраздновал годовщину Полтавской битвы. Литература:Погодин М. П. Суд над царевичем Алексеем Петровичем // Русское богатство. 1860. № 1.Костомаров Н. И. Царевич Алексей Петрович. М., 1989.Анисимов Е. В. Время петровских реформ. Л., 1989.Павленко Н. И. Петр Великий. М., 1990.Непотребный сын: Дело царевича Алексея Петровича. СПб., 1996.А. Б.
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Дело царевича Алексея 17 апр 2014 22:51 #4740

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
Н.И. Павленко "Царевич Алексей"

Когда все члены суда заняли свои места и все двери и окна залы были отворены, дабы все могли приблизиться, видеть и слышать, царевич Алексей был введен в сопровождении четырех унтер-офицеров и поставлен насупротив царя, который, несмотря на душевное волнение, резко упрекал его в преступных его замыслах. Тогда царевич с твердостью, которой в нем никогда не предполагали, сознался, что не только он хотел возбудить восстание во всей России, но что если царь захотел бы уничтожить всех соучастников его, то ему пришлось бы истребить все население страны. Он объявил себя поборником старинных нравов и обычаев, также как и русской веры, и этим самым привлек к себе сочувствие и любовь народа. В эту минуту царь, обратясь к духовенству, сказал: «Смотрите, как зачерствело это сердце, и обратите внимание на то, что он говорит. Соберитесь после моего ухода, вопросите свою совесть, право и справедливость и представьте мне письменно ваше мнение о наказании, которое он заслужил, злоумышляя против отца своего. Но мнение это не будет конечным судом; вам, судьям земным, поручено исполнять правосудие на земле. Во всяком случае, я прошу вас не обращать внимание ни на личность, ни на общественное положение виновного, но видеть в нем лишь частное лицо и произнести ваш приговор над ним по совести и законам. Но вместе с тем я прошу также, чтоб приговор ваш был умерен и милосерд, насколько вы найдете возможным это сделать».

Царевич, остававшийся во все это время спокойным и являвший вид большой решимости, был после сего отвезен обратно в крепость. Помещение его состоит из маленькой комнаты возле места пытки. Но недолго продолжал он оказывать твердость, ибо вот уже несколько дней как он кажется очень убитым. Говорят, что приговор будет скоро объявлен, и по этому случаю на стенах крепости воздвигли эстраду, обтянутую красным сукном, со столом и скамьями.
Киевский архиепископ и еще три высокопоставленных лица должны быть привезены сюда; но этим, как кажется, не кончатся аресты. Со времени заговора Дон-Карлоса, сына Филиппа II, короля Испанского, мир не видел ничего подобного этому событию; но его величество следует в этом плачевном деле весьма похвальной методе, оставляя как монарх исследовать и обсудить все действия публично, на основании законов и правосудия, дабы весь мир узнал страшные и преступные замыслы его сына и необходимость, которая заставила его величество так действовать. Действительно, государь этот находится в весьма прискорбном и тяжелом положении. Говорят, что заговорщики намеревались сжечь Петербург и флот, распустить милицию и умертвить всех иностранцев как виновников введения в стране чужеземных нравов, обычаев и правил; равно как убить всех любимцев царя, священная особа и семейство которого, вероятно, тоже не были бы пощажены.

16. С.-Петербург, 25 июля 1718 года

Более чем вероятно, что Высокие штаты извещены уже министрами и посланниками его величества о необычайных и неожиданных действиях, которым подверглись здесь моя личность и официальное положение мое. Нет ни малейшего сомнения, что постарались очернить меня самым гнусным образом пред Высокими штатами и что мне приписали то, что никогда не входило в помышления мои. На обязанности моей лежало и интерес мой требовал, чтобы я немедленно представил Высоким штатам подробное донесение обо всем случившемся; но нравственное расстройство и болезненное мое состояние не позволили мне это сделать. Поэтому я должен был ограничиться кратким извещением обо всем случившемся зятя моего, Филиппа фон Свиндена, в письме от 15-го числа сего месяца. Из последующего донесения моего Высокие штаты могут усмотреть, каким образом было возвращено мне это письмо. Этим действием мне было ясно доказано, что ни одно письмо мое не будет пропущено без просмотра; поэтому я должен был ограничиться ведением журнала всем действиям, совершенным по сей день, и ожидать удобного случая, чтобы препроводить Высоким штатам верное и подробное донесение о всех происшедших событиях. По всей истине я могу подтвердить, что в прилагаемой мною реляции я не только ни слова не прибавил к тому, что мне было говорено, но что, напротив, я еще смягчил, сколько было возможно, резкость употребленных выражений.

Во всяком случае, я должен сказать, что мне невозможно передать те жесты, резкость движений и интонации голоса, употребленные в разговоре со мною; если бы я мог это сделать, то я уверен, что чтение этой реляции было бы достаточным, чтобы устрашить человека самого храброго.

Свидетельствую здесь, со всею чистотою совести, что я всегда действовал как верный слуга правительства, извещая Высокие штаты обо всем том, что я считал непременным долгом своим доводить до их сведения. За невозможностью вести корреспонденцию посредством шифра я соблюдал всевозможную осторожность в важнейших донесениях моих г. генеральному секретарю.

Здесь очень раздражены тем, что я занимался вещами будто бы не входившими в круг моих обязанностей как резидента; но как бы мог я, находясь в Москве и будучи очевидцем столь важных событий, как учреждение царем уголовного следствия, казнь преступников, не довести об этом до сведения Высоких штатов? По возвращении в Петербург мог ли я не доносить о том, что происходило после московских событий, о возобновлении уголовного следствия, о том, что совершалось на Аландском конгрессе, тем более что я очень хорошо знал, как гибельна эта Северная война для интересов правительства Высоких штатов и их подданных, и что вашим высокомочиям весьма важно было знать, что совершилось положительного на Аландских островах? Для достижения этой цели я не ограничивался слухами и летучими известиями, но вошел в близкие сношения с иностранными резидентами и старался получить от них достоверные сведения о всем том, что там происходило. При этом я должен сказать, что ганноверский резидент г. Вебер, ввиду дружественного союза своего государя с Высокими штатами, выказывал мне в этом отношении большую доверенность, как это можно усмотреть из писем моих к г. генеральному секретарю. Со своей стороны, я делал все, что мог, для того, чтобы иметь верные сведения, так что в этом отношении я не только не вижу повода упрекнуть себя в чем-либо, но имею, напротив, право сказать, что я горячо принимал к сердцу исполнение моих обязанностей. Очень может быть, что Русское министерство было недовольно, раздражено даже, прочитав в моих донесениях рассуждения мои относительно запрещения ввоза сюда произведений наших лучших фабрик и способа возмездия, который я имел смелость повергнуть на благоусмотрение ваших высокомочий. Я также уверен, что письма мои относительно резкости выражений по поводу снаряжения флота Высоких штатов и цели его плавания должны были увеличить еще более существующее уже против меня раздражение; но во всем этом нет ничего такого, в чем могла бы упрекнуть меня моя совесть; ибо, как благонамеренный и верный подданный, я в донесениях своих не скрывал ни малейшей мысли моей, и я делал это с тем большею откровенностью, что был далек от мысли, что, нарушив тайну писем, посягнуть на неприкосновенность министра, официально аккредитованного, что его задержат и отберут от него все его бумаги. Повторяю еще раз вашим высокомочиям, что во всем этом я, по совести, не могу сделать себе никакого упрека. Я только сожалею, что все сведения, предназначенные для Высоких штатов, попали в недостойные руки, и благодарю Бога, что могу явиться пред августейшим собранием ваших высокомочий для представления отчета в моих действиях.

Нет возможности, чтобы меня обвиняли в неуместной частной корреспонденции. В существовании этого меня никто не убедит, потому что предъявлением исходящего регистра моей корреспонденции (если он будет мне возвращен) и письмами моими я могу доказать, что не имел переписки ни с кем более, как с г. посланником Брюйнигсом, секретарем Ансильоном и резидентом Румпфом, и то редко. Все эти лица могут засвидетельствовать, что я не писал им ничего предосудительного. Я скажу даже, что письма, которые мне пересылались для доставления в Швецию на имя русских, находящихся там в плену, давали мне возможность и повод писать г. Румпфу, с которым я не мог по случаю уничтожения обыкновенных почтовых сообщений поддерживать переписку, что я, по крайнему убеждению моему, имел право делать, не подвергаясь никакому осуждению.

76
Кроме этой корреспонденции я должен сознаться, что писал изредка к г. Ренару, английскому агенту в Амстердаме, которому я давал различные поручения, и что иногда я по дружбе уведомлял его о том, что здесь происходит. Со своей стороны, и он от времени до времени сообщал мне известия, которые он получал из Англии, Франции и Испании. Это может быть подтверждено им под присягою. Затем, я не думаю, чтобы могли меня подозревать в ведении переписки с голландскими негоциантами, проживающими в Архангельске и Москве, а также в Амстердаме.

Меня упрекали в написании письма, исполненного клеветы на вице-канцлера барона Шафирова и советника канцелярии Остермана; об этом будет упомянуто в подробном донесении моем. Объявляю во всей чистоте совести моей пред вашими высокомочиями и пред всемогущим Богом, что у меня никогда не было подобной мысли; что подробности, извлеченные из этого подложного письма, мне совершенно неизвестны. Кроме того, я полагаю, что ваши высокомочия могли заметить из моих донесений, что я всегда отзывался с большим уважением об этих господах и выставлял вице-канцлера как человека весьма влиятельного и способного, которым следует дорожить. Поэтому я громко объявляю, что одни только злые люди могут мне приписывать подобного рода письмо и что письмо это выдумано с низкою целью послать копию с него, под моим именем, к вице-канцлеру. Но тем не менее это злосчастное письмо принесло мне много вреда и было первою причиною моей невзгоды. Во время пребывания моего в Москве барон Шафиров дал мне понять, что меня подозревают в том, что я писал против него, но с большою откровенностью сказал мне, что знает меня неспособным сделать подобную мерзость.

Но история письма, посланного князем Куракиным негоцианту Бартоломею Борсту под конвертом негоцианта Эгберта Тезинга с приказанием им передать это письмо г. Лопухину, арестованному за государственное преступление, или же возвратить его немедленно, и совет, который я дал, возбудили против меня крайнее негодование, и с тех пор не переставали обвинять меня в вещах самых необычайных и гнусных. В надежде найти подтверждение этим обвинениям вскрывали все мои письма; но никто в целом мире не может доказать мне, что я имел с кем бы то ни было из русских подданных, к какому бы классу они ни принадлежали, какие-нибудь секретные сношения, тем более какую-либо корреспонденцию. Таким образом, все эти подозрения, все обвинения, столь легковерно на меня возведенные, должны пасть сами собою; и вот поэтому налегли на слово возмущение,которое действительно находится в нескольких донесениях моих, и вывели самые гнусные заключения из того, что я писал, находясь в большом страхе, в Москве и здесь, во время производства уголовного следствия.

Я сознаюсь, что это справедливо, так как всегда думал, что если низложенный царевич переживет его величество, то он, невзирая на отречение свое, на клятву, на распоряжения и проклятия отца, будет стремиться к овладению престолом и, найдя многочисленных приверженцев, возбудит в целой стране смуты со всеми их кровавыми ужасами. Без сомнения, все найдут весьма странным, что подобного рода мысли могли быть перетолкованы таким предательским образом.

Не знаю, в чем могут состоять другие возведенные на меня обвинения; но полагаюсь на невинность мою, на правосудие Божие и на защиту ваших высокомочий, которые не покинете верного слугу и не допустите, чтобы ему причиняли притеснение; а так как мне не остается ничего более, как ожидать отзыва моего отсюда, то я всенижайше умоляю ваши высокомочия отозвать меня как можно скорее и дозволить для избежания путевых расходов и для безопасности моей и семейства моего, чтобы один из кораблей эскадры, находящейся в настоящую минуту в Балтике, пришел за мною в Петербург. Не прошу ничего иного, кроме возможности как можно скорее выехать из этой несчастной страны и предстать пред вашими высокомочиями для отдания отчета о действиях моих во всех этих делах, нимало не сомневаясь, что ваши высокомочия, будучи убеждены в моей невинности, соблаговолите употребить меня на дальнейшее служение правительству.

Верная и сокращенная реляция о нарушении международного права и о насилиях, причиненных мне, резиденту ваших высокомочий, Высоких штатов Соединенных провинций, при дворе его величества, царя Всероссийского

13 июля, около 7 1/2 часов вечера, прибыл ко мне секретарь канцелярии с извещением, что так как царь и гг. канцлеры отправляются в путешествие, то их превосходительства желали бы переговорить со мною о некоторых делах. Полагая, что хотят объявить мне (как это сделано в отношении других иностранных резидентов), что царь чрез Кроншлот отправляется с флотом в Ревель и что я должен следовать за ним, я решился переправиться чрез реку, чтобы явиться в канцелярию. Вследствие того, сделав все свои приготовления и несмотря на то, что мой единственный ребенок находился в конвульсиях и боролся со смертью и что жена моя была повержена этим в отчаяние, я сел в шлюпку и велел перевезти себя к канцелярии, к канцлеру графу Головкину. После нескольких минут ожидания я был введен к его превосходительству, где нашел и г. вице-канцлера, барона Шафирова. Поклонясь их превосходительствам, я сказал, что я тщетно искал утром возможности переправиться через реку и что теперь я приехал узнать, чего их превосходительствам угодно от меня. На это г. вице-канцлер, с живостью обратясь ко мне, объявил, что я подвергся немилости царя, говоря, что его величество хотя и требовал однажды моего отзыва, но не желал давать дальнейшего хода этому делу; однако же, вследствие многих уважительных причин приказав с некоторого времени вскрывать все мои письма и донесения, его величество нашел сильные поводы обратиться со мною самым строгим образом, до того даже, что я могу подвергнуться преследованию пред правительством штатов и сложить свою голову на эшафоте. «У нас находятся все ваши подлые и лживые письма», — присовокупил он. Но я очень мог заметить, что они были переведены на русский язык, и поэтому надеялся, что по крайней мере подлинники были отправлены. Тогда г. вице-канцлер барон Шафиров с запальчивостью спросил меня: «По какой причине вы так часто сообщали, что страшитесь скорого возмущения в России? Здесь нечего бояться восстания, а если оно должно произойти, то вы должны иметь о том сведения». Я отвечал, что не знаю ни о каком возмущении и что я не имел никаких сношений с русскими подданными, а тем менее каких-нибудь секретных корреспонденции, но что видел в Москве такое брожение, столько арестов и казней, что наравне со всеми иностранцами, и в особенности моими соотечественниками, боялся, чтобы не произошло чего-нибудь подобного. Тогда вице-канцлер с гневом и пеною у рта вскочил: «Ты должен что-нибудь знать, и сознаешься в этом, или сделаешь себя несчастным на всю жизнь. Мы с тобою поступим, как поступили с Гилленбергом» [24]. Я возразил немедленно, что они вправе делать что им угодно, но что я во всяком случае радуюсь, что опасения мои были напрасны и что от души желаю, чтобы Бог даровал царю доброе здоровье и успех. На это барон Шафиров снова спросил меня: «Зачем, будучи в Петербурге, говорили вы опять о близости возмущения?» Я отвечал, что мне не было причины рассеять свои опасения, ибо получал все те же страшные сведения и даже слышал, что царственный принц решился умышлять против жизни своего государя и отца. Мой испуг был до того велик, что я желал бы тогда быть далеко от этой страны с женою моею, ребенком и всем имуществом моим, тем более что я, узнав, что генерал-лейтенант князь Долгорукий оказался также виновным, боялся, что злой дух восстания и заговоров проникнет и в армию. «Этот человек, — возразил в свою очередь вице-канцлер, — сделался несчастным вследствие неосторожно произнесенных им преступных слов; но ни он, ни другие арестованные лица не были еще признаны виновными в измене». На это я ответил, что мне весьма приятно это слышать. Тогда вице-канцлер спросил меня, кто тот приятель мой, который так быстро уведомил меня о смерти царевича Алексея. Я отвечал, что известие это повсеместно распространено и что, не придавая тому особенного значения, об этом сообщил мне хирург майор Говей. «А! — воскликнул барон Шафиров. — Так это он, который служит вам вестовщиком новостей!» Нет, ответил я, это была первая сколько-нибудь важная новость, которую он мне сообщил. «Но, как видно из донесения вашего, он ваш друг?» — Да, отвечал я, и охотно в этом сознаюсь, потому что я, жена моя и дети были им пользованы всегда с истинною дружбою.

вернуться
24

В 1716 году граф Гилленборг, шведский посланник в Лондоне, был арестован за участие в заговоре против короля Георга I для свержения его в пользу Якова Стюарта. (Это было выгодно для Петра Великого, отвлекая английское правительство от поддержки Карла XII.)

77
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Дело царевича Алексея 17 апр 2014 22:53 #4768

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
На вопрос о том, откуда взялась у меня мысль, что царевич Алексей умер неестественною смертью и что ему открывали вены, я ответил, что хотя и не доверяю этому, полагаясь более на то, что вице-канцлер сказал мне и датскому резиденту г. Вестфалену во время обеда 8-го числа, в день годовщины Полтавской победы, но должен однако же сознаться, что многие разделяют эту мысль. Конечно, было бы невозможно обращать внимание на все слухи и толки, которые ходят по городу; так, например, несколько детей и старух рассказывали различно о том, как выставлено было тело царевича. Одни говорили, что прикладывались к его рукам, другие это отрицали; одна старая повивальная бабка рассказывала моей жене, что были допущены к целованию руки, говоря, что заподлинно это знает, потому что дочь ее живет в крепости и в квартире ее готовилась пища царевичу. После того его превосходительство спросил меня, кто мне сказал что г. Герц, в частном разговоре с г. Брюсом на острове Аланд, предложил проект брака герцога Голштинского с царевною Анною и какая была моя мысль, когда я сказал, что царица поддерживает этот план с целью иметь в случае надобности верное убежище. На это я ответил, что имею повод думать, что почерпнул это известие из хорошего источника, что могу и доказать. Будучи убежденным, что его превосходительство, перехватив все мои письма, должен был видеть из донесений моих, что я пользовался полным доверием ганноверского резидента, я сказал, что сведения эти я получил от него. Его превосходительство не хотел этому верить и сказал мне с большим раздражением: «Что подразумеваете вы под словом убежище!Разве ее величество не царица в стране?» Я отвечал, что это действительно так, но что я всегда боялся, чтобы царевич, хотя он и отрекся от своих прав на престол, не пренебрег бы своею клятвою в случае, если он переживет царя, и не стал бы искать средств к вступлению на престол; что если бы эта преступная попытка удалась, то я думал, что ее величество царица могла бы найти убежище у своей дочери, но что я, однако же, надеялся и был уверен, что дело никогда не дойдет до такой крайности и что даже если смотреть на все обстоятельства с самой мрачной точки зрения, то в этом можно видеть только преждевременные опасения, внушаемые любовью к ее величеству и ее царству. «Нет, — воскликнул вице-канцлер, — г. Вебер не мог сказать подобной вещи; он слишком умен и осторожен; ваш поверенный — это подлый клеветник, г. Плейер, резидент императора, и неужели вы думаете, что мы не знаем той короткости отношений, которые существуют между вами? У нас следят за вами достаточно глаз, и даже более, нежели вы думаете». Я ответил, что нимало в этом не сомневаюсь и что я не отрицаю, что имею с этим лицом сношения, подобно как и с другими иностранными резидентами, но что г. Плейер никогда не сообщал мне ничего дурного или вредного интересам царя. Затем вице-канцлер спросил меня, по какому поводу писал я, что, по-видимому, здесь ненавидят голландскую нацию. По очень многим причинам, ответил я: так, например, я не могу считать доказательством дружбы запрещение ввоза сюда самых лучших произведений наших мануфактур и неожиданное повеление направлять на Петербург всю архангельскую торговлю; но что, впрочем, я не вижу, почему я должен отдавать здесь отчеты в моих поступках, тогда как правительство Высоких штатов есть мой единый законный и высший судья. На это барон Шафиров возразил мне: «Мы вас не судим; судить вас будут ваши властители, и поверьте, что сумеют преследовать вас пред нами до последней крайности. Вы не воображаете себе, что Высокие штаты из-за вас объявят войну его величеству. Вы были присланы сюда лишь для ведения торговых дел, но предательским и хитрым образом вы успели проникнуть в дела самые деликатные, которые до вас не относились. Вы в состоянии из самого сладкого меда извлечь самый ужасный яд, и так как у вас совесть не была чиста, то вы писали, прося отозвания вашего, думая тем ускользнуть от нас вовремя; но вы ошиблись в ваших расчетах». На эту дерзкую выходку я отвечал, что действительно просил о моем отозвании, но вовсе не вследствие упреков моей совести, а потому только, что с некоторого времени я видел уменьшение расположения ко мне, что опасался критических событий в стране, и потому наконец, что я в то же самое время видел все старания, употребленные для уничтожения торговли моей нации, не имея возможности достигнуть ни малейшего удовлетворения самых справедливых жалоб. На вопрос о том, кто говорил мне, что наследный царевич часто подвержен конвульсиям и чт
о он весьма слабого здоровья, я отвечал, что это всем известно и что жена доктора Блументроста говорила моей жене, что прорезывание зубов у маленького царевича идет очень тяжело и что он весьма слаб; притом я ни в каком случае не думаю, что сделал худо, осведомившись о здоровье маленького царевича. «Ну, теперь что думаете вы об этом письме?» — воскликнул вице-канцлер и прочел мне часть письма, написанного по-немецки, в котором личность его и советника канцелярии Остермана изображены в самом гнусном свете. «В чем дурном были мы когда-либо виноваты перед вами, что вы решились написать подобные клеветы на нас?» Я был поистине поражен содержанием этого письма и возразил, что тот, кто писал его, гнусный клеветник; что я согласился бы, чтобы мне отрубили правую руку, если могут доказать мне, что я написал подобное письмо, и что кроме того, хотя я и знаю немецкий язык, но никогда не пишу на нем. Тогда вице-канцлер сказал мне: «Дела государя должны идти прежде дел частных лиц», и положил это письмо в карман. По выражении мною желания видеть графа Головкина мне было предложено удалиться на минуту в другую комнату. Я отправился и нашел там моего русского кучера, который сказал мне, что во время отсутствия моего в моем доме произведены большие насилия и что все комнаты были подвергнуты обыску. После получасового ожидания я снова был введен в комнату канцлеров, и барон Шафиров сказал мне: «Мы составили на бумаге несколько вопросных пунктов, на которые вы ответите письменно». Находясь в столь тяжелом душевном настроении, я отвечал, что так как всё высказанное мною на словах было выражением истины, я нимало не затрудняюсь повторить то же самое и на бумаге. На это барон Шафиров сказал: «Мы разрешаем вам возвратиться домой, но вы будете пребывать там арестованным». Я возразил, что вынужден подчиниться всему, но неужели ко мне не будут допускать никого, даже и негоциантов моей нации? На это мне было сказано, что негоцианты могут бывать у меня. Кроме того, я спросил, можно ли мне воспользоваться почтою для уведомления моего правительства о том, что произошло со мною. Вице-канцлер ответил мне: «Это сделается и без вас; но если вы хотите писать, то можете прислать письма ваши в канцелярию или в почтамт, где они будут просмотрены». Затем, откланявшись, я вышел в сопровождении секретаря Курбатова, которому поручено было передать караулу приказание не производить беспорядков в моем доме и оставить мне пользование всеми комнатами.

Я возвратился домой в большом волнении, с лицом, искаженным страданиями, и к вящему ужасу своему увидел жену мою, находящуюся на последних порах беременности, в слезах и окруженною гренадерами с ружьями. После первых ощущений при свидании сперва жена моя, а потом и прислуга рассказали мне и подтвердили все случившееся у меня на дому. Только что я вышел из дома, прибыл туда секретарь канцелярии Веселовский, спросив, может ли он меня видеть. На отрицательный ответ он спросил дозволения переговорить с моею женою, которая, хотя и не была расположена видеть его по причине тяжкой болезни нашего ребенка, но решилась, однако же, принять его. Тогда г. Веселовский спросил ее, дома ли я; она ответила, что, будучи за несколько минут перед тем призван канцлерами, я отправился туда, но что, может быть, есть возможность еще догнать меня, и, призвав одного из слуг, приказала как можно скорее меня настигнуть и просить вернуться; но слуге было воспрещено отлучаться. Затем г. секретарь сказал моей жене, что он имеет от канцлеров и от его величества приказание наложить печати на все мои письма и бумаги и взять их с собою и поэтому просил мою жену указать, где эти бумаги находятся. Жена моя, испуганная сообщенным ей приказанием, возразила секретарю, что он исполняет странное поручение, но что она не хочет и не обязана указать ему, где находятся бумаги ее мужа, а тем менее еще вручить ему оные, поэтому она просит его обождать немного, и так как я не могу быть еще далеко, то она пошлет за мною слугу. В ту минуту, как сей последний собирался исполнить это приказание, он был задержан гренадером, ибо во время разговора жены моей с секретарем на мой двор прибыли майор и лейтенант с одиннадцатью гренадерами и унтер-офицером и заняли все входы и выходы. Г. секретарь продолжал, однако же, настаивать, чтобы жена моя вручила ему мои бумаги, дабы этим избежать дальнейших для нас несчастий. Она умоляла обождать моего возвращения, ибо тогда я мог или поступить по моему усмотрению, или подчиниться необходимости; но все ее просьбы были тщетны, и секретарь объявил, что если она будет упираться еще далее, то тем вынудит его прибегнуть к необходимости велеть все вскрыть силою. В отчаянии своем, желая избегнуть еще больших неприятностей, жена моя должна была указать, где находится мой кабинет, куда и направился немедленно г. секретарь в сопровождении трех гренадер, спрашивая ключи от этой комнаты, которые я, против обыкновения своего, взял с собою. Жена моя сказала, что так как ключей у нее нет, то она и не может дать их, и присовокупила: «Пошлите в канцелярию, и вы убедитесь, что муж мой унес их с собою». Затем г. секретарь приказал принести топор, что было тотчас же исполнено, и чрез минуту дверь моего рабочего кабинета была взломана. Войдя в эту комнату, г. секретарь сейчас же подошел к моему бюро и спросил ключ от него. Жена моя снова отвечала, что не имеет его. После обмена несколькими словами прибегли к помощи топора, и в бюро были сломаны замки. Все бумаги и письма, находившиеся в нем, были взяты, запечатаны и положены в мешок. Покончив с этим, г. секретарь спросил мою жену, не имеется ли у меня еще каких-нибудь бумаг. Ответив, что того не знает, она сказала ему, что он самым грубым образом нарушил международное право и поступил с нею, слабою женщиною, с хитростью и без малейшего к ней внимания, ибо меня выманили из дома для того, чтобы можно было с большим удобством совершать все произведенные насилия, но что со временем убедятся, как они странно ошибались, и что Высокие штаты сумеют получить удовлетворение за оскорбления, нанесенные их представителю. Г. секретарь ответил, что он в этом не виноват и что он только исполняет полученное им приказание, но что все-таки желает знать, не имеется ли у меня еще других бумаг. Тогда жена моя повела его по всем комнатам и в виде насмешки открыла все сундуки и шкафы, наполненные бельем, платьем, провизиею и т. д. Пристыженный этим и смущенный безуспешностью этой инквизиторской попытки г. секретарь хотел уже удалиться, когда жена моя с необыкновенным присутствием духа сказала ему: «Вы не можете удалиться таким образом; вы употребили насилие, вы взломали двери рабочего кабинета моего мужа топором, сломали замки от его бюро и взяли все его бумаги; теперь вы должны приложить печати к дверям этой комнаты, дабы мой муж имел видимое доказательство, что вы были здесь». Г. секретарь, наложив печати к дверям кабинета, удалился со своими двумя писцами.

78
Достойно замечания, что генерал-адмирал граф Апраксин, хозяин дома [25], в котором я живу, г. тайный советник Толстой и многие другие знатные русские во все послеобеденное время гуляли по принадлежащему к дому этому саду и были свидетелями производимых у меня насилий и что генерал-адмиралу доносили о всем происходившем у меня. Лакей прусского резидента, пришедший к одному из моих слуг, был задержан и выпущен на свободу только по произведении над ним обыска. Моя несчастная жена, испуганная всем случившимся, приказала слуге отправиться к доктору и просить его прибыть немедленно, но этому воспротивлялись, и только после многих рассуждений согласились послать одного гренадера к доктору, который прибыл тотчас же; но ему дозволили лишь сделать на лестнице, в присутствии офицера и солдат, несколько вопросов моей жене и передать ей склянку с каплями для нее и для больного ребенка. Моей жене воспрещено было иметь сношения с кем бы то ни было, и у нее спросили число и имена находящихся у нас слуг.

Все это происходило во время моего отсутствия, и, возвратясь домой, я увидел, что там еще оставлены были лейтенант и восемь солдат. В 11 1/2 часов вечера адъютант, присланный г. тайным советником Толстым, привез лейтенанту этому приказание удалиться и объявил мне, что дом мой свободен и состоит в полном моем распоряжении. Когда лейтенант собирался уже уходить, я спросил его, должны ли оставаться нетронутыми печати, наложенные на двери моего рабочего кабинета, или я могу пользоваться и им, как и другими комнатами. После минутного размышления лейтенант взял ножик, срезал печати и, сказав мне несколько приветливых слов, удалился со своею командою.

Я думаю, что будет лишним говорить, как велико было огорчение и поражение наше при виде грубости, с какою было нарушено всякое право в отношении меня, моего официального характера, моего семейства, бумаг и жилища моего. Одно утешение наше — это убеждение в нашей невинности при уповании на Бога и на покровительство Высоких штатов.

На другой день, 14-го, со мною были приливы крови к голове и конвульсивные движения в теле, так что мне посоветовали для избежания апоплексии пустить кровь, что я и сделал. Мне воспрещено было всякое сношение с посторонними лицами; негоцианты, с которыми мне разрешено было видеться, боясь себя скомпрометировать, избегали моего дома, и секретарь Курбатов, который сопровождал меня из канцелярии домой, в тот же вечер передал иностранным резидентам запрещение посещать меня.

Утром 14-го прибыл ко мне секретарь Веселовский и вручил мне ноту, в которой заключались письменные вопросы, одинаковые с теми, которые делаемы были мне с такою дерзостью словесно бароном Шафировым в канцелярии, с приказанием теперь же написать на них ответы. Я сначала отказался было от этого на том основании, что уже дал ответы словесные; но г. Веселовский заметил мне, что уклониться от этого невозможно и что эти письменные ответы мои могут только послужить мне в пользу. Яв немногих словах сказал ему, что по чистой совести протестую против обвинения в ведении мною здесь какой-либо корреспонденции, могущей причинить вред интересам царя, и в написании письма, исполненного гнусных клевет против барона Шафирова и советника канцелярии Остермана. После этого г. Веселовский удалился; сознаюсь, что в эту минуту я выказал, может быть, некоторую слабость. В утро 14-го же хирург Говей и повивальная бабка были арестованы вследствие вышепомянутых слов моих.

Размышляя о всем случившемся и стараясь отдать себе в том отчет, я в то же время узнал от слуг моих, что прислуга генерал-адмирала говорила им, что в течение трех недель с самого раннего утра безотлучно находилось в саду моем неизвестное лицо, которое записывало всех приходивших ко мне. При этом известии, собравшись с мыслями, я убедился, что это было справедливо и что лицо это был адъютант генерал-адмирала, которого я, против обыкновения, видел в своем саду по утрам и по вечерам; но, не подозревая, чтобы я мог быть подвергнут подобного рода инквизиции и чувствуя совесть свою спокойною, я не обратил на это никакого внимания, тем более что люди генерал-адмирала почти постоянно находились в саду для наблюдения за рабочими. Слуги мои сказали мне также, что они слышали от людей графа Апраксина, что в эти три недели я ни разу не выходил из дома без того, чтобы за мною не следили издали двое солдат, дабы видеть, с кем я буду разговаривать дорогою. Это мне показалось правдоподобным, в особенности когда я припоминал слова барона Шафирова, что на меня обращено более глаз, чем я думаю.

В ночь с 14-го на 15-е у меня были лихорадка и сильное нервное волнение, так что я послал за доктором и не вставал с постели. Глубоко огорченный арестом хирурга Говея и повивальной бабки, я послал, несмотря на свою болезнь, просить секретаря Веселовского посетить меня. Он действительно приехал, и тогда жена моя и я с чистосердечием убеждали его, что эти люди ни в чем не виноваты, и упрашивали его об освобождении их, и в особенности бедной повивальной бабки, потому что жена моя, находясь в последнем периоде беременности, боялась, чтобы все испытанные ею тревоги не ускорили родов ее. Г. Веселовский обещал хлопотать об этом и вместе с тем просил меня передать ему ответы мои на сделанные мне накануне вопросы, но в ответах этих не упоминать о последнем пункте, относящемся до объявления моего, что не я автор оскорбительного для вице-канцлера и для г. Остермана письма, присовокупив, что отрицание это может быть предметом особого частного письма, которым его превосходительство удовлетворится. Я ответил, что не в состоянии был писать, как может это видеть сам г. Веселовский, но что как только мне будет лучше, то я охотно напишу требуемое письмо. После того г. секретарь удалился. После обеда волнение мое уменьшилось и, чувствуя себя несколько лучше, я написал это письмо весьма краткого содержания и приложил к нему открытое письмо на имя зятя моего, Филиппа фон Свиндена, в котором уведомлял его о несчастиях, происшедших со мною. Я послал эти оба письма к г. Веселовскому, прося его передать первое г. вице-канцлеру, а второе, по прочтении его, возвратить для отнесения его на почту моему человеку, которому я для этой цели дал печать свою. Кроме того, я просил его убедительно выхлопотать освобождение несчастной повивальной бабке для того, чтобы после всего уже перенесенного мною я не имел несчастия лишиться еще и жены моей вследствие отсутствия необходимой помощи. Вечером, после 8 часов, слуга мой, возвратясь, донес мне, что барон Шафиров, дав ему лично письмо мое на имя зятя, сказал: «Кланяйтесь от меня вашему господину и передайте ему, что мы не можем отправить этого письма, потому что в нем написана одна только ложь; он не арестован и дом его не окружен солдатами. Если он желает писать, то чтобы по крайней мере писал правду». К этому слуга мой присовокупил, что г. Веселовский, со своей стороны, сказал ему, что повивальная бабка не может быть выпущена на свободу, потому что она была слишком болтлива; да к тому же есть кроме нее много бабок — шведок и финляндок, к которым может обратиться моя жена. Ответ этот еще более усилил мое отчаяние, потому что я видел, что мне не хотят дать возможности известить ваши высокомочия о моем положении и что имеют намерение очернить меня пред Высокими штатами и представить поведение мое в самых черных красках. Во всяком случае, я покорился в твердом уповании на Бога, на мою невинность и на покровительство ваших высокомочий и в полном убеждении, что в донесениях моих они не могли усмотреть ничего враждебного против царя и никаких злых умыслов, но, напротив, только искреннее желание добра правительству. С этою утешительною мыслию я вооружился терпением, но тем не менее преисполнен был горести по случаю отказа жене моей в той помощи, которой требовало критическое положение ее.

16-го числа я опять должен был оставаться в постели. В течение этого дня ко мне были присланы один за другим два секретаря канцелярии с приглашением явиться к вице-канцлеру. Я им ответил, что не в состоянии этого исполнить, но что если его превосходительство имеет что-нибудь сообщить мне, то чтобы поручил это секретарю. Затем в этот день никто более не являлся.

вернуться
25

Дом этот, на месте нынешнего Зимнего дворца, был отдан в дар императрице Анне Иоанновне графом Апраксиным, которая в нем и поселилась, приехав из Москвы в январе 1732 года. В доме чадили печи, и Милютин (хозяин нынешних Милютиных лавок) исправил печи, за что и пожалован был во дворяне с печною вьюшкою в гербе (слышано от его правнука, Николая Алексеевича Милютина).

79
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Дело царевича Алексея 17 апр 2014 22:56 #4790

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
17-го утром, в 7 1/2 часов, прибыл ко мне чиновник канцелярии с приглашением немедленно явиться к канцлеру. Я ему ответил то же, что и накануне. 18-го между 9 и 10 часами утра приехал секретарь Веселовский, чтобы осведомиться о моем здоровье, на что я ответил ему, что об этом легко узнать по лицу моему. Тогда он передал мне ноту на немецком языке, в которой от меня требовали, чтобы, ввиду того, что в словесных ответах, данных мною при допросе 13-го числа, я показал, что во время пребывания в Москве и производства уголовного следствия я, подобно всем голландским негоциантам, находился в беспрерывном страхе, я назвал всех этих боязливых негоциантов или бы указал на одного из них; в случае же отказа с моей стороны со мною поступлено будет как с лицом, не облеченным никаким официальным характером. На это требование я возразил, что совершенно будет лишним называть некоторые имена, потому что не одни только голландцы, но все без исключения иностранцы были в это время в таком же страхе, как и я. Кроме того, я заметил, что никто не имеет права лишить меня характера, которым я облечен, исключая ваших высокомочий, моих единственных судей, и что с этой минуты я не буду давать никому никакого ответа, ни объяснения, горько упрекая себя, что выказал столько слабости, но что я надеялся быть оправданным, тем более что поведение в отношении меня барона Шафирова было беспримерно грубо и что со мною поступают самым странным и необъяснимым образом: не только не удовольствовались полным нарушением международного права, но мне еще препятствуют довести до сведения штатов о моем бедственном положении и обвиняют меня во лжи. При этом я спросил г. Веселовского, будто неправда, что дом мой был занят майором, лейтенантом и сержантом, которые охраняли все его выходы и входы и посредством топора взломали дверь моего рабочего кабинета, вскрыли бюро, и что не есть ли это настоящий арест. Он ответил мне следующее: «Это продолжалось только до тех пор, пока я не забрал ваши бумаги; после того у вас оставлены были только один лейтенант и шестеро солдат». Таким образом, возразил я, могут сказать, что я не находился под арестом до 11 1/2 часов вечера, когда, по приказанию г. Толстого, удалилась стража, состоявшая из лейтенанта и восьми, а не шести, как говорите вы, солдат; но я не так понимаю вещи, и вы можете сказать барону Шафирову, что он сам при выходе моем из канцелярии объявил мне громким голосом, что я нахожусь под арестом, и что я не думаю выходить из дома, доколе не получу приказаний от ваших высокомочий и не узнаю, как приняли вы известие об оскорблениях, которым подвергся ваш резидент. В то же время я объяатяю вам, что пусть призывают меня сто раз в канцелярию, я туда не пойду, не имея никакого желания вновь слышать дерзости барона Шафирова и подвергать мою жизнь опасности вследствие всех тяжелых испытаний, вынесенных мною. Г. секретарь Веселовский потребовал, чтоб я переписал набело мои ответы и чтоб я вычеркнул из них то, что относится до барона Шафирова, потому что его превосходительство удовольствовался письмом моим. На это я ответил, что не сделаю ни того ни другого, что я сожалею об оказанной мною уступчивости, но что сделано, того не вернуть. Он спросил меня также, не имел ли я каких-нибудь частных корреспонденции; я ответил утвердительно, присовокупив только, что они не заключают в себе ничего предосудительного и могущего причинить вред его величеству.

Г. Веселовский просил меня хорошенько припомнить себе все, и тогда, после нескольких минут размышления, я вспомнил, что послал несколько запечатанных писем генерал-майора Ивана Михайловича [26], в которых, по словам вице-канцлера, находились векселя на имя брата его, бывшего в плену в Швеции; что мне неоднократно присылали из канцелярии письма пленных шведских генералов для доставления их, под моею печатью, в Швецию, что и было мною в точности исполняемо; что однажды я получил открытое письмо г-жи Седергиельм на имя ее мужа, которое и переслал из Москвы с разрешения князя Меншикова, что с тех пор я получал от г. Седергиельма два письма на имя его жены, из коих одно было мною переслано, а другое находится в отобранных у меня бумагах, потому что, получив его незадолго перед тем, я намеревался его отправить 14-го ввиду того, что вице-канцлером было объявлено о запрещении кому бы то ни было принимать письма, приходящие от пленныхшведов или адресованные им. При этом я присовокупил, что весьма может быть, что при пересылке нескольких писем отсюда в Швецию и получении таковых оттуда я иногда и оказывал легкую услугу, но что это не должно служить поводом к подозреванию меня в преступном умысле. После этого г. Веселовский удалился.

19, 20, 21 и 22-го никто не являлся ко мне, так как двор и иностранные резиденты поехали в Кроншлодт, куда отправились и гг. вице-канцлеры. По сей день 25-е число меня более не тревожили, но я не выходил еще из дома.

Затем барон де Би доносит своему правительству от 7 октября, что он немедленно выезжает из России, и описывает прощальную аудиенцию свою у князя Меншикова, принявшего его очень дружелюбно [27].

Основные даты жизни царевича Алексея Петровича

Составлено в основном по Н. Г. Устрялову. Даты приведены по старому стилю, за исключением тех дат, которые связаны с пребыванием царевича Алексея при венском дворе (они указаны и по старому, и по новому стилям)

1690, 16 февраля —рождение царевича Алексея

1698, сентябрь— насильственное пострижение в монахини матери Алексея, царицы Евдокии (в иночестве Елены) Федоровны

1703— царевич в должности солдата бомбардирской роты участвует в штурме Ниеншанца

1704 —царевич принимает участие в осаде Нарвы

1707, май — сентябрь— Алексей послан отцом в Смоленск для заготовки провианта и фуража для армии и набора рекрутов; Октябрь— отправлен отцом в Москву надзирать за укреплениями Кремля

1709, январь —болезнь Алексея во время похода на Украину с полками, собранными в Москве

1710, март— поездка царевича для продолжения образования в Германию

1711, 19 апреля —заключение брачного контракта между царевичем Алексеем и принцессой Вольфенбюттельской Шарлоттой Христиной Софией

14 октября— бракосочетание с принцессой Шарлоттой

7 ноября —царевич отправляется в Польшу для приготовления к очередному походу против шведов. Участие в походе в Померанию

1712— участие в походе в Финляндию

1714 —болезнь царевича Отъезд для лечения в Карлсбад

12 июля— рождение дочери Натальи

Конец декабря —возвращение в Россию

1715, 12 октября— рождение сына Петра

22 октября— смерть супруги, кронпринцессы Шарлотты

27 октября —похороны кронпринцессы Шарлотты. Петр вручает сыну письмо с требованием решительно изменить образ жизни или отречься от наследования престола

1716, 19 января— второе письмо Петра сыну с требованием принять монашество Алексей изъявляет согласие

26 августа— третье письмо Петра сыну из Копенгагена Алексей объявляет о желании приехать к отцу

26 сентября— отъезд из Петербурга

Октябрь —царевич Алексей исчезает из поля зрения российских властей

10 ноября (21-го по новому стилю)— царевич прибывает в Вену

12 (23) ноября —переведен в местечко Вейербург близ Вены

27 ноября (7 декабря) —тайно отправлен в крепость Эренберг в Тироле (Прибыл 4 (15) декабря)

1717, 6 (17) мая—царевич прибывает в Неаполь

26 сентября— первая встреча царевича в Неаполе с посланцами Петра I П. А. Толстым и А. И. Румянцевым

3 октября— царевич дает согласие на возвращение в Россию

6 октября —паломническая поездка в Бари к мощам святого Николая Чудотворца

вернуться
26

Фамилия лица не обозначена.

вернуться
27

Может быть, по своей враждебности к барону Шафирову.

80

14 октября —отъезд царевича из Неаполя в Россию в сопровождении П. А. Толстого и А. И. Румянцева

1718, январь— приезд в Россию

3 февраля— встреча в Москве с отцом Официальное отречение от наследования престола в пользу младшего брата, царевича Петра Петровича. Начало следствия по делу царевича (Московский розыск)

18 марта— царевич, а также другие лица, проходящие по Московскому розыску, отправлены из Москвы в Петербург. Продолжение следствия (Петербургский розыск).

12 мая —очная ставка с Евфросиньей Федоровой, возобновление допросов царевича

14 июня— царевич переведен в Трубецкой роскат Петропавловской крепости. С этого времени с ним начинают обращаться как с обычным колодником. Учреждение суда над царевичем Алексеем из духовных и светских лиц

19, 20, 24, 26 июня —допросы царевича с применением пыток (19-го, дважды 24 и 26 июня в присутствии отца). 24 июня —приговор суда по делу царевича Алексея: «Достоин смерти»

26 июня— смерть царевича Алексея Петровича в застенке Петропавловской крепости

30 июня— погребение тела в Петропавловском соборе Петропавловской крепости

81
Администратор запретил публиковать записи гостям.

Дело царевича Алексея 17 апр 2014 22:58 #4812

  • Сергей Вахрин
  • Сергей Вахрин аватар
  • Не в сети
  • Живу я здесь
  • Сообщений: 1067
  • Спасибо получено: 5
  • Репутация: 2
Павленко о Кикине
Предложение Тайной канцелярии состояло в следующем:

«Указ о наказании Кикина.

Кикин к побегу царевича из России в Цесарию или в другие край под протекцией) цесаревой советовал, по которому он то и учинил и отдался было под протекцию цесарскую и просил оного, дабы его от его царского величества не токмо скрыл, но и ко оборону свою против его величества и подданных его от сего государства вооруженной рукою стал и какой тем своим поступком стыд и бесчестие его царскому величеству и всему государству Российскому учинен, что весьма известно.

И его царское величество грамотою сего же 718 году, февраля в 3 день в Ответной памяти о всем подлинно публиковано ис чего могла б впредь немалая противность Российскому государству воспоследовать, которою его царское величество с немалым трудом и высоким своим мудрым старательством возвратил. И ту чаемую впредь себе и своему государству противность, которая от твоего злоумышленного воровства пресечено и утолено, которое твое воровство и измену и сообщник твой в той же измене и воровстве царевичев камердинер Иван Афанасьев повинными своими и розыском доказал, в чем бы во всем вышеписанном своем злоумышленном воровстве и измене по расспросам и розыском видно. И за такое твое воровство и измену указом его царского величества тебя вора и изменника казнить жестоко ж смертью».
Администратор запретил публиковать записи гостям.
  • Страница:
  • 1
  • 2
  • 3
Время создания страницы: 0.467 секунд